Вожделение (СИ) - Магдеева Гузель - Страница 57

Глава 76

Их драка завораживала своим уродством.

Я не могла отвести взгляд и не могла спрятаться, хотя прекрасно понимала: пистолет, зажатый меж двух тел, обязательно выстрелит, а по-другому этой схватке не закончиться.

Когда Максим, совершенно неожиданно для всех, прыгнул вперед, я растерялась. Слишком много потрясений пришлось пережить мне, слишком много восставших мертвецов, которых я успела оплакать.

То, что я испытала после его слов, трудно было описать — остро полоснули его слова, задели за живое. Клянусь, в другой ситуации я бы набросилась на Максима сама, за то, что он стал соучастником моего горя, за то, что заставил страдать, но сейчас у меня не находилось слов, сейчас услышанное не играло роли.

Мы боролись за свою жизнь, но чем больше попыток вырваться из этого дерьма я делала, тем сильнее скатывалась на дно.

И все же, я заставила себя сползти с кресла, опуститься на четвереньки, пытаясь отползти к дверям. Нужно было открыть замки, вырваться в подъезд, чтобы привлечь к себе внимание, возможно, охрана где-то поблизости, они смогут схватить Сергея.

Я пятилась, неотрывно глядя на драку, она была страшной, некрасивой, совершенно не такой, как показывают в кино. Они сражались, как животные, отчаянно загнанные в угол, которым нечего больше терять.

Я видела лицо Ланских, и в этом зверином оскале было все: боль, злость, жестокость. Он навалился на Сергея, опрокидывая его на пол. Они были схожей комплекции, и я не могла понять, на чьей стороне преимущество.

Максим ударил Сергея в очередной раз, а потом чуть замешкался, и тот успел выдернуть руку с пистолетом. Я зажмурилась, прячась за кресло, когда раздался выстрел, и почти сразу же — второй.

Сердце частило, липкий ужас охватил все тело, конечности будто одеревенели.

— Ты должна, Регина, — прошептала я, — должна посмотреть.

Они лежали оба, не шевелясь, Максим на Сергее, и под их телами расползалось кровавое пятно.

Я рванула к ним, ногой угодив в алую лужу, плюхнулась с размаха на колени, переворачивая Максима.

В груди Сергея алела дыра, его темная футболка быстро наполнялась кровью, у Максима я не видела никаких повреждений.

Аневризма, догадалась я, ему нельзя потрясений, она может лопнуть от чего угодно.

— Максим, не вздумай умирать, — шепнула я, прислушиваясь к его дыханию; оно было почти неразличимое, тяжелое, грудь едва вздымалась. Я бросилась искать телефон, прямо так, на четвереньках, боясь подняться. Теперь все вокруг было залито кровью, ладони и колени скользили по влажному полу, а я металась, как обезумевшая больная собака, пытаясь отыскать чертов мобильный.

Мне казалось, жизнь утекает из Ланских, как воздух из дырявого шарика, со свистом и безумной скоростью, а я не в состоянии заткнуть ничем эту дыру, и все мои попытки тщетны.

— Господи, где этот чертов телефон! — рявкнула я вслух, а потом увидела его — вот же он, лежит под диваном, за спиной Сергея.

Мне пришлось отодвинуть его тело в сторону. Боже, как я не хотела касаться того, что осталось от него, от человека, которого я когда-то считала сначала своим другом, потом врагом.

Даже его смерть не примирила меня с тем, что он наделал, мне казалось, что он умер слишком легко, но все эти мысли отходили на второй план, когда я понимала — если сейчас ничего не сделать, то умрет и Максим.

Несмотря на то, что я сегодня услышала, несмотря на все, что я о нем знала и не знала, важно было спасти его.

Я тыкала в экран, но пальцы мои, мокрые от крови, никак не попадали по нужной строчке, сенсор не желал реагировать. От отчаяния я была готова завыть, но с третьей попытки мне удалось набрать номер.

А потом были гудки, длинные, долгие, и я считала их, умоляя человека по ту сторону телефона ответить мне. Первый вызов остался без ответа, я зарыдала уже вслух, шепча Максиму:

— Я сейчас, сейчас, ты подожди только, не умирай. Тебя же Эйнштейном называли, ты самый умный, почему ты это не предусмотрел?

Я готова была взвалить его тело на себя и тащить в больницу, я бы справилась, сил во мне хватало. Но еще я понимала — его нельзя трогать, я могу навредить ему только больше, поэтому все, что мне остается, молиться и считать эти проклятые гудки.

Наконец, я услышала мужской голос, он говорил недовольно:

— Да! Кто это?

— Максим Ланских умирает, — мой голос сорвался, — помогите ему!

— Блядь, — выругался собеседник. Я боялась, что он не поверит мне, что прервет разговор или сочтет сумасшедшей, этот человек без имени, но он мне поверил, — где вы? Что с ним?

— Я не знаю, — я мотнула головой, — но если вы ничего не сделаете, он точно умрет.

Глава 77

Люди Токтарова появились слишком поздно. Я сидела, вся изманная в крови, держала за руку Максима, и чувствовала, что он умирает.

Неизвестный собеседник, обещавший помочь, оказался врачом. Когда он появился на пороге квартиры, одним взглядом оценив все, что случилось, я сидела безучастно глядя перед собой.

— На носилки его! — рявкнул он, и двое фельдшеров начали осторожно поднимать Максима на носилки.

Я не помню, как мы оказались в кабине «скорой помощи», меня не хотели пускать, но я упорно шла, отодвигая чужие руки, — я должна была быть с ним.

Мы мчались по ночному городу, подпрыгивая на ухабам, валил снег, сирена «скорой» разносилась над нами. Максима привезли в частную клинику, я видела, как бежит врач, что приехал за ним, переодеваясь на ходу в медицинский халат. Носилки с телом Ланских скрылись за дверями реанимации, а меня туда не пустили.

Побоялись выгнать, но разрешили сесть в дорого отделанном «предбаннике».

— Вот, возьмите, — ко мне подошла медсестра, протягивая пачку влажных салфеток, я безучастно взяла их в руки. На фоне белой упаковки мои руки в буро-красных разводах засыхавшей крови Сергея смотрелись особенно страшно. Я вытащила одну салфетку, начала тереть их, яростно, еще сильнее, чтобы смыть с себя все, что было связано с ним, я не хотела иметь никакого отношения к этой мерзости.

Когда я перевела всю пачку, то отправилась в туалет. Закрыла за собой дверь, оказавшись в небольшом узком пространстве, посмотрела на свое отражение в зеркале и застыла. На лице тоже остались красные разводы, всклокоченные волосы стояли дыбом. Я долго умывалась, намыливая жидким мылом лицо, руки, смывая грязь в белоснежную раковину.

Когда руки стали чистыми, я набрала в пригоршню воды, сделала несколько глотков, выпрямляясь. Мыслей не было от слова совсем.

Я вернулась на свое место. Кто-то сел рядом, я лениво подняла голову, обнаружив рядом Токтарова.

Он сидел молча, сцепив замком руки. Я не считала его другом Максима, у таких, как Максим, не бывает друзей. Но он был здесь и он волновался за него.

— У него аневризма, — сказала я, будто жалуясь.

— Я знал, — кивнул Токтаров, — он должен был улететь в Германию, чтобы вылечить ее, должен был еще давно.

— Почему он тянул?

— Встретил тебя.

Я молчала. Такой умный, расчетливый Ланских — и так рисковал своим здоровьем, ради чего? Ради того, чтобы быть со мной? Я непроизвольно дернула щекой, коснулась потягивающейся мышцы подушками пальцев, пытаясь убрать нервный тик, но он не прекращался.

— Врач говорит, он боялся делать у нас, — продолжил, — боялся, потому что в случае чего ее делают трепанацией. А он больше всего на свете дорожил своими мозгами.

— Дорожит, — поправила я, — он дорожит ими до сих пор.

— Да, — Токтаров словно запнулся, мне непривычно было выглядеть его таким рассеянным. Даже тогда, на базе, когда все вокруг взрывалось и полыхало, он вел себя совсем по-другому, — держи.

Он протянул мне конверт, в котором лежал паспорт и карточка.

Я посмотрела удивленно, но приняла его, пряча в карман брюк. Колени на них стали твердыми от крови, и я думала, что нужно переодеться.