Запрещенные друг другу (СИ) - Александер Арина - Страница 81

Правда, с возвращением на работу могли возникнуть проблемы. Муж не только притащил домой алабая не посоветовавшись, он ещё купил без её спроса путевки в Турцию. Мол, Рома с Людой едут и ему захотелось отдохнуть, тем более, что у него с понедельника двухнедельный отпуск.

Вообще трындец. У него, значит, отпуск, а ей как прикажете быть? У Глеба на сей счёт быстро нашелся ответ: её никто не заставляет ехать. Не хочет — не надо. Может идти на свою драгоценную работу, а они с сыном и так неплохо отдохнут.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Конечно, отдохнут. Она не сомневалась. Только где гарантии, что в поездке Глеб не настроит сына против неё? Всё могло быть. Пока ему нет четырнадцати лет, он не вправе сделать самостоятельный выбор между родителями, но! Его мнение тоже будет иметь силу, если они начнут делить его вдоль и поперёк.

Не хотелось, чтобы в её отсутствие Глеб наплел ему разной бредятины. А с другой стороны, поехав на двухнедельный отдых, она может лишиться работы. Отпуск ведь не скоро. Кому захочется подменять её на целых четырнадцать дней да ещё в разгар лета, когда и так половина коллектива на морях?

Получалась палка с двух концов. И так плохо, и эдак хреново. Но конечно она выбрала поездку. Это даже не обсуждалось. И Глеб, прекрасно зная её зависимость от сына, на это и рассчитывал. В общем, пока она пыталась хоть как-то обрести независимость, надеясь на помощь извне, он просчитывал каждый шаг, лишая её любой возможности собрать необходимые документы.

Пока "мужчины" занимались постройкой жилья для Бакса, в прихожей на полке разразился звонком его рабочий телефон. Юля отложила свои дела и взяв сотовый, выглянула в окно.

— Глеб!!! — помахала рукой, подзывая к себе. — Цыганов звонит!

Муж поднялся с корточек и подошел к подоконнику, попутно отряхивая брюки.

Молчаливый кивок вместо спасибо. От недавней мягкости, которая проявлялась при общении с сыном, не осталось и следа. Юля передала ему сотовый и вернулась на кухню, решив проверить выпечку.

Спустя некоторое время в коридоре послышались его тяжелые шаги. Юля быстро загрузила в духовку следующую порцию печенья, и повернулась лицом к проходу, скрестив на груди руки.

— Мне нужно уехать по работе, — соизволил поставить её в известность, пристально глядя в глаза.

— В воскресенье? — Не то, чтобы переживала по этому поводу, просто странно как-то. Лишь бы ничего не надумал за её спиной.

— А что такое? Не хочешь, чтобы уезжал? — улыбнулся маслянисто, прекрасно зная, что это не так. Ей вообще было всё равно.

— Просто спросила, — сдвинула плечами, повернувшись спиной. Порой Глеб так смотрел… блин, аж оторопь брала.

— Просто? — прошептал он вкрадчиво, подойдя сзади. Специально опалил шею горячим дыханием, упиваясь видом напряженной спины. То, что ему плюнули в душу, никак не отобразилось на силе его влечения. — А может, ты уже навострила лыжи к своему любовнику?

— Чего ты добиваешься? — обернулась к нему резко, устав слышать одно и то же. Ненормальный. И себя мучает, и ей покоя не дает. Сколько можно?

— Ничего. Всего лишь предупреждаю, чтобы ты не делала опрометчивых поступков.

Выразительная интонация и разъедающий нутро цепкий взгляд, которым одарили её под конец, был красноречивые любых слов.

— Хочешь, можешь приставить ко мне охрану, — огрызнулась, не собираясь падать перед ним ниц. — Хотя нет, подожди! Лучше бросай работу и будешь сам ходить за мной по пятам, — произнесла с насмешкой и тут же ощутимо вздрогнула, стоило Глебу заключить её лицо в ладони.

Он грубо сдавил нежную кожу, погладил подушечками пальцев выразительные скулы. Чуть шевельнувшись, прижался к ней всем корпусом, вынуждая вжаться в торец столешницы и, опустив пылающий взгляд, сосредоточился на её губах.

— Мне не нужно следить за тобой, — надавил на подбородок, заставляя её тихо ойкнуть. — Ты сделала свой выбор. Я не думаю, что ты настолько рисковая, чтобы и дальше играть судьбою сына. Смотри, Юль, — голос совсем стих, перейдя на угрожающий шепот, — я не люблю, когда из меня делают дурака. Вбей это в свою красивую головку, пока ещё не поздно, — и наглядно постучал по её виску указательным пальцем.

Юля зажмурилась, сглотнув тугой ком. Было не больно, просто обидно. До слёз.

По телу побежали мурашки. Не те, что бывают в результате взаимного притяжения, а совсем другие. Её мурашки имели иную природу: она боялась насилия с его стороны, боялась оказаться беспомощной. Когда тебе сжимают горло и тащат за волосы в спальню, не может быть иначе. Если она и стояла сейчас перед ним, то только из-за сына. Только ради него.

— Знаешь, что меня бесит больше всего? Что вызывает недоумение и я, сколько не пытался, так и не мог понять?

Юля дернулась, пытаясь сбросить с лица цепкие руки. Глеб не стал противиться, правда, как только её ладони впились в его запястья, тут же перехватил их, заломив ей за спину, рассматривая натянувшийся на груди сарафан. Под ним, из-за жары, был обычный кружевной топ, без каких-либо вставок, потому проступившие контуры сосков были хорошо видны.

— И что же? — сосредоточила на нем тяжёлый взгляд.

— Что ты изменила мне именно с ним. Я не понимаю, почему именно ОН? По-че-му? Что в нем есть такого, чего нет у меня, м? Я вчера всю ночь не спал и клянусь, так и не смог понять. Он непостоянен. Он не знает, что такое семья, у него нет детей, даже вне брака. Он вращается в криминальных кругах. Его бизнес — сплошные махинации. Вся его жизнь — это круговорот развлечений. Вереница баб. А ты… дура! Думаешь, ты что-то стоишь в его глазах? Да он использовал тебя ради мести. Чтобы испоганить мне жизнь. Мне, понимаешь? Да не будет он с тобой! И не потому, что я помешаю, нет. Ты сама вскоре поймешь, перед кем раздвинула ноги, предав не только меня, но и нашего сына.

— Глеб, мне больно! — Опять в его взгляде появилась эта пугающая пустота, засасывающая её в себя до последней капли.

— Больно?! — переспросил он напряженно? — Это ещё не боль, — навалился на неё сверху, вынуждая прогнуться в спине. — Ты ещё не знаешь, какой разрушающей она может быть.

— Тогда давай разведемся? — прошептала с неугасающей надеждой, искренне веря, что в глубине души Глеб остался прежним. — Тебе больно, мне больно. У нас ещё есть шанс изменить наши жизни.

— Не могу, — закрыл глаза, скользя рукой под сарафан. Юля напряглась, почувствовав жаркое прикосновение к внутренней стороне бедра. Испуганно посмотрела на перекошенное от желания лицо и громко вскрикнула, когда вторая ладонь плавно заскользила по очертанию затвердевших сосков, огладила упругие полушария, ощутимо сдавила их, порождая в её горле спазмированный крик ужаса. — Если бы только знала, как я ненавижу тебя… Как я хочу уничтожить тебя, сломить, разорвать, изуродовать… и не могу…

Юля прикрыла глаза, стряхнув с ресниц слёзы. Боялась этих откровений. Больше всего. Лучше бы ненавидел и презирал, бил, издевался физически, но только не вот так. Не оголяя перед ней сердце.

Уже слишком поздно. Как гадко стало на душе. Противно. Эта минута тошнотворной близости ранила её сильнее, нежели в то злополучное утро. Глеб бы мог сыграть на её чувстве вины, но только не после отставленных на шее отметин. Не тогда, когда её грудь «красовалась» синюшными отметинами. Он не мог простить её? Ненавидел с каждым вдохом? Хорошо. Она и не настаивала. Но после того, как он поставил её перед выбором, применив к качестве смертельного оружия Сашку, она тоже ненавидела его.

Вступать сейчас в перепалку было бесполезно. Устала повторять одно и то же. Всё равно, судя по упрямо выпяченному подбородку, её бы никто не услышал. Да, она изменила. Предала, отвернулась, разбила семью. Но сделала это не из-за Вала, а из-за изменившегося к ней отношения. Она признавала свою испорченность, но Глеб… Он до последнего не хотел признавать за собой некоторые прегрешения. Он упорно шел по намеченному пути, не желая мириться с неизбежным, так и не осознав, что «их» уже давно нет.