Клёст - птица горная (СИ) - Ключников Анатолий - Страница 2

— Я в тот раз, между прочим, защитил стратегически важный замок! В Междуречье. Родина могла бы учесть это.

— Ха, сынок, тот замок защищал барон ле Трюнгвуд: об этом сейчас говорят всем детишкам со школьной скамьи! Это он — герой той войны, а ты был простой обозник.

— Не простой я был обозник, а командир обоза. А этот барон растерял почти весь свой полк, пока добрался до замка, — буркнул я. — Тоже мне, великий полководец. Если и великий, то палковводец: всех служанок в замке доконал приставаниями, а с хозяйкой замка спал всё же не он, а я.

— А вот про это детишкам точно рассказывать не будут, и тебе в зачет не поставят, — Командир поднял палец весьма многозначительно. — Вот и подумай.

— Я так думаю, что дураки всегда найдутся. Только без меня. Извини, Командир. Бывай здоров.

— Ну-ну… не прощаюсь! А для службы простым солдатом ты, Клёст, извини меня, уже староват. Не грузчиком же тебе работать? Скажу прямо: если сумеешь провернуть такое дело — тебя во всех правах восстановили бы, так как Его Величество в указе особую оговорку сделал: «За особые заслуги перед Отечеством в правах восстанавливать и прежние измены в вину не ставить.»

«Или прирежут втихаря, чтобы не разболтал про такое дело. Это будет куда как вернее.» — подумал я про себя, но вслух ничего не сказал.

Наверное, в моих глазах всё-таки отобразилась ехидная ирония. Командир склонил голову на бок, насколько это позволяла его могучая шея, и добавил:

— А кончать тебя особого смысла тоже нет. Этого ученого привезут сюда же, заставят работать на нас, и будешь его охранять. Уверен, что в той же должности. Болтать направо-налево тут некому: у вас тут любой жилец и без тебя может наговорить столько, что мама дорогая. Если бы ты был трепло, то это уже давно стало понятно «кому надо», и не жил бы ты тут. Если бы вообще жил… так что давай, подумай. Бывай здоров!

И ушёл. Дверью не хлопал.

Я грустно посмотрел наверх:

— Что, Усатый, прижимают нас к стенке?

— Мя-а-о, — жалобно подтвердил кот, глядя на меня своими буркалами.

— Вот и я так думаю…

Распахнулась дверь, и в избу ввалились мои детишки: Меленит и Вепратит. Чудные всё-таки у этих нихельцев имена, звучат не по-нашему. Но раньше я об этом как-то не думал: в нашей стране тоже имена всякие встречаются, а тут меня как будто по лбу кто-то невидимый щёлкнул моим нихельским прошлым: что, понятно тебе?.. сразу стало как-то муторно, сердце сжалось.

А дети бегали такие счастливые, раскрасневшиеся, сияя глазёнками… стали за рубаху дёргать:

— Папа, папа!

Время пошло дальше своим чередом. Да, слова Командира полностью подтвердились: мне пришлось поиметь беседу с двумя весьма неприятными субъектами, оказавшими честь нашему городку своим посещением. Потом меня вызывал к себе наш Академик, имевший щёки, свисавшие едва не до плеч, короткие толстые пальцы. Он этими пальцами водил туда-сюда, изображая свою полную беспомощность, покорность обстоятельствам и выражал всяческую признательность. Впрочем, от него ничего не зависело, так как я подчинялся другим структурам, а этот растолстевший боров просто пытался удовлетворить своё любопытство: за что меня отстраняют, и зачем нужна подобная срочность? Дядька он был неплохой, но изливать ему душу я смысла не видел: снимают меня согласно букве Высочайшего Указа, былых заслуг перед страной не признают, — даже факт спасения целой городской казны и мытарства с опасным грузом по неспокойным дорогам: это, мол, было ещё до начала моей службы в Нихелии, а сам ты в это время числился в штрафном десятке, и это наказание оказалось должным образом не закрыто, поскольку никто никаких бумаг на закрытие того дела не подавал.

Академику, я, конечно, не говорил, что, разозлившись, я спросил у тех двоих «безопасников»:

— А кто бы подал бумагу на закрытие моего дела? Кто его открыл — того после захвата города повесили. Нашу армию тогда разгромили вдребезги, где её офицеры — никто не знает. Кто бы за меня бросился хлопотать?

— Вы сами обязаны были подать высочайшее прошение, — проскрипел один из тех. — Каждый борется сам за себя. Найти свидетелей, предоставить показания…

Эх! «Найти свидетелей!» Малёк и сам был штрафником, к тому же погиб давным-давно, Солнышко осталась со своим дядей в другом городе, если не переехала жить в другой, — например, выйдя замуж — вот и все мои свидетели. Мог ли подумать тогда я, молодой балбес, что бухгалтерию нужно закрывать вовремя?

По всему выходило, что правды никак не найти, и я становился как бы неполноценным верноподданным. Вот если бы наш научный городок враги брали штурмом, а я тот штурм отбил бы — вот тогда бы да, мне всё простили. На мой вопрос о том, откуда бы взяться тем окаянным врагам в количестве, подходящем для штурма, и как бы я смог победить свору матёрых вояк, имея в подчинении только десяток человек городской стражи, войны не знавших, «безопасник» ответил, что сей образный пример он привёл исключительно ради объяснения, что бы смогло сработать как веский довод в мою пользу, а, раз ничего подобного места не имело, то и довода, стало быть, никакого нет.

Невольно подумалось: а, может, запалить этот райский уголок к дальней матери Нечистого, а потом геройски спасти того же Академика из огня? Но я не стал озвучивать тем халдеям свою творческую идею. Ну их.

Поскольку никаких «негосударственных» занятий в нашем научном городке не было, кроме цирюльни, бакалеи, кондитерской и ещё разной мелочи, в которой я одинаково не понимал ни хрена, — как скотобоец в работе белошвейки, то никакого иного выхода у меня не оставалось, кроме как уезжать жить в «обычный» город. Оставалась сущая малость: как-то объясниться с женой, при этом не давая ей ни малейшего повода подумать, что я с помощью какой-то международной авантюры смогу вернуть себе королевскую милость. Свернуть себе шею — это да, смогу запросто, а вот чтобы всё закончилось удачно — про это даже мечтать не получалось.

Наше объяснение состоялось одним из летних вечеров, когда все детишки резвятся на улице и даже за городскими воротами, и нам никто не мешал. Только Усатый сидел на своей излюбленной потолочной балке, зажмурившись. Мы сидели за семейным столом, понимая, что приятного разговора не получится.

— Дорогая, — я взял Ведит за руки. — Мне нужно уехать. Ты всё знаешь, и должна понимать: я — здоровый мужик и не могу существовать приживалкой…

Она всхлипнула. Она, моя любимая химичка, ходившая со мной по самому краю много дней. Она, которой приходилось работать с такими адскими смесями, к которым самые безбашенные отморозки не подошли бы и на сто шагов. Вот почему бабы умеют делать так, что хочется выть от сердечной тоски и душевной боли?

Я оглядел её ещё раз. Когда-то она была худенькой девушкой, запросто сходившей за подростка или юношу. Сейчас округлилась, похорошела, только ухватки оставались такими же крутыми и жесткими. Ну, иногда могла и подурачиться: вдруг бросалась кружиться по комнате, да так, что оголялись коленки под платьем. Упорно называла меня «солдатом», хотя нынешняя моя должность оплачивалась на уровне полковника. Я тогда её дразнил и называл «студентом».

— Я буду вас навещать, обещаю, — твердо сказал я, сжимая её ладони.

Ведит заплакала.

Наверное, именно в этот миг я и решил, что лучше уж свернуть себе шею, чем такая жизнь. Если устроюсь на работу, то смогу навещать семью только раза два в год, а это будет уже не семья… Наверное, Ведит смогла бы устроиться на работу в столичный университет, и мы снова жили бы вместе, но только такое жилье и такое содержание детям нам уже нипочем не потянуть. Кроме того, она мне часто говорила, что переросла все университеты, что у них нет этой, как её, «современной научной базы», соответствующей её нынешнему уровню знаний, и никто им не позволит иметь оборудование, что работало в нашем городке: и очень дорого, и секретно. По моим понятиям, для неё переход в столичный университет — это как для полковника гвардии перейти служить в провинциальную пехотную воинскую часть лейтенантом-минором.