Гаугразский пленник - Дубинянская Яна - Страница 26

— Что? — Я подошла ближе к нему. На один маленький шажок.

— Увидим. Хотя предполагать можно с довольно высокой точностью. Ты когда-нибудь изучала историю доглобальных народов?… Хотя, если не ошибаюсь, в общей лекционной программе такие часы не предусмотрены. Только как факультатив или узкая специализация, и то не особенно поощряется… так вот. Когда-то Гауграз был обычным доглобальным государством, как тысячи других. С более-менее нормальными международными связями… понимаешь, что это такое? И если бы не совокупность некоторых исторических фактов плюс особенности менталитета, приведшие к болезненному восприятию категории свободы… Долго объяснять, лучше, когда вернемся, поступай ко мне на кафедру, как Винс. Впрочем, к тому времени ты и сама будешь знать о Гаугразе больше, чем любой академик во всем Глобальном социуме.

Я шагнула еще ближе. Его плечи — на уровне моей груди. Только поднять руки… А если он не поймет, то так ему и надо. Но он поймет.

— Там живут почти такие же люди, как мы, — сказал Ингар. — Не смертовики, не чудовища — люди. С ними вполне можно найти общий язык. Мне кажется, что Робни, твоему брату, уже где-то удалось…

Я не хотела говорить о Робе. Я вдохнула побольше сумасшедшего воздуха.

Невидимые насекомые отчаянно стрекотали в траве.

Вот тут-то и подошел — неслышно и незаметно, словно разведывательная программа, — мрачный, как всегда, профессор (!!!) Чомски. И, привычно проигнорировав меня, напомнил начальнику экспедиции, что ночевки, как договаривались, не будет. И пора бы командовать выступление.

Начальник экспедиции послушно кивнул и поднялся с валуна.

Были звезды. Совсем близко.

Я то и дело задирала голову и пыталась опознать созвездия, знакомые по часам астрономии; кое-что получалось. Орион: три звезды в ряд — его пояс, еще три перпендикулярно вниз — меч. Красная звезда справа вверху, то есть Орионово плечо, называется очень красиво: Бетельгейзе… Да, если кто не знает, у всех созвездий и у некоторых звезд есть собственные имена, восходящие к доглобальной мифологии. Так интересно! А Ингар наверняка еще и в курсе, что они означают… Вон ту яркую-преяркую бело-голубую звезду зовут Сириус. Кажется.

Спросить у Ингара было нельзя. Нельзя вообще кого-то о чем-то спросить. Или просто что-то сказать. Или даже издать хоть какой-то малейший звук. Так приказал Роб: иначе, по его мнению, границу не перейти. Лично я считала, что вполне можно позволить себе переговариваться шепотом — сам же говорил (если Винс ничего не перепутал), что на высокогорном участке ни одной пограничной заставы на тридцать километров, а мы к тому же идем по тайной тропе.

Последние полтора часа тропинка уверенно поднималась в гору. Иногда под небольшим наклоном, градусов в тридцать, потом вдруг значительно круче, местами давала почти отвесные ступени, на которые приходилось сначала ставить вместитель, а уже потом вскарабкиваться самой. Очень-очень редко она делала вид, что подныривает вниз, но ненадолго и неубедительно. По обеим сторонам то и дело выскакивали скалы и просто большие камни. Я уже ухитрилась раз двадцать споткнуться и, кажется, сбила все пальцы на ногах даже сквозь амортизационные униходы.

Становилось все холоднее. Я начинала жалеть, что перед выступлением не надела любезно предложенный Винсом термокомб дикой расцветки. А что, пришелся бы впору. Небо морозно пощипывало после неслабой энергранулы: Роб сказал, что нам должно хватить их, чтобы нормально провести без сна эту ночь и половину следующего дня. Отоспимся на Гаугразе, он там знает места.

Оглушительно стрекотали насекомые. Потом уснули. И наши шаги перестали быть бесшумными.

Горы нависали теперь прямо над нами, и не было никакой возможности спутать их с облаками. Которые смутно белели в темноте, наползая на вершины, как постельные хлопья на переполненный аннигилятор. Интересно, каково там, внутри облаков? А ведь мы там будем. Когда взойдем на какую-нибудь вершину…

Моим ориентиром была спина Винса — в том самом диковатых цветов термокомбе; как ни странно, он отлично маскировался под ночь. Ингара, который шел впереди, вслед за Робом, я уже почти не видела. Профессор (!!!) Чомски, как всегда, замыкал, неприятно вперившись взглядом мне в спину.

И вдруг Винсова спина остановилась. Так резко, что я чуть было не поцеловалась с ней.

Мы куда— то пришли. Или что-то случилось?

Напрягая зрение, я вгляделась во тьму. Ясное дело, ничего не увидела — Винс же не прозрачный, а скалы по краям тропы тем более. Тогда шагнула вперед и отодвинула его в сторону с тропинки, не особенно заботясь о том, не загремит ли он ко всем чертям о гранит. Не загремел; только обернулся и вопросительно вылупился на меня огромными глазищами. Подавать на мигах ответный сигнал я не стала.

Впереди на тропе теснились две фигуры. Высокая, узкая — Ингар. Приземистая, квадратноплечая — Роб. Казалось, они о чем-то молча спорили, то глядя друг на друга, то оборачиваясь вперед, в направлении нашего пути. Вот Ингар поднял руку, указывая туда, а Роб ответил резким жестом; не совсем понятным, но в принципе догадаться можно.

Я проследила взглядом за Ингаровой рукой. Там, чуть выше по склону, местность давала небольшую ложбину, из которой выглядывал край граненой стеклопластиковой крыши, поблескивая под звездами. Блок. Очень похожий на ту Базу, где мы с родителями жили на море…

В тишине раздался короткий шепот. Роб. Одно-единственное бранное слово.

Винс все еще обалдело хлопал глазами. А я уже поняла, что это такое. Ингар же рассказывал тогда, в «Перфомансе»…

Бункер. Отряд.

Была передислокация, вспомнила я слова Седого. Значит, тайная тропа Роба — уже никакая не тайна, а как раз наоборот — передний край границы. Гораздо хуже, чем напороться на заставу…

Тем временем Роб — или все-таки Ингар? — что-то решил. Сначала мне показалось, что мы возвращаемся назад: оба развернулись на сто восемьдесят градусов, потеснили Винса, и я, тоже повернувшись, обнаружила впереди, естественно, спину Чомски. Но, пройдя пару десятков метров, мрачный вдруг оказался ко мне лицом и повелительным жестом заставил повернуться обратно.

Между двумя скалами выше человеческого роста ныряла вбок узенькая тропинка, больше похожая на расщелину. В ней уже скрылись Ингар и Роб. Винс, оглянувшись от скалы, протянул мне конец тонкого шнура, пропущенного в специальное кольцо на поясе его комба. У меня ничего подобного, ясное дело, не было, и пару секунд я тупо вертела шнур в руках, пока профессор (!!!) Чомски не отобрал его. И, попросту обвязав вокруг моей талии, закрепил у себя на поясе.

Мы пошли в обход.

Потом я так и не смогла вспомнить того момента, когда начались выстрелы.

Мы карабкались на скалы и спускались в ущелья; этот путь никак нельзя было назвать тропой, пусть даже самой тайной, и камни, кое-где подернутые льдом, выскальзывали из-под ног — у Винса чаще, чем у меня, и поэтому приходилось его подсаживать и страховать, когда он чуть не срывался в расщелину, — и не было больше никаких сил, и кружилась голова то ли от разреженного воздуха, то ли от побочного действия энергранулы…

Потом начало светать, и ледяная пленка нестерпимо, до слез, засверкала перед глазами… А затем…

Я плохо помню. Я не сразу догадалась, что это такое: в «Атаке гаугразских смертовиков» совершенно другой звук… Я вообще ничего не поняла — пока на меня не рухнул, потеряв опору, Винс; из кольца на его поясе змеился короткий обрезок шнура. Пока Чомски, рванув шнур на себя, не сбил меня с ног, не протащил нас обоих по острым камням, под прикрытие громадной, нависшей под острым углом скалы…

Я кричала. Пыталась вырваться, и веревка с болью врезалась в тело сквозь комб, потом там еще долго виднелся сине-багровый пояс на голой коже… Что-то вопил Винс, а Чомски, навалившись сверху всей тяжестью, лишь сосредоточенно и мрачно дышал над самым ухом, отрывисто выплевывая слова, каких я никогда не слышала даже от Роба. Я не переставала вырываться — если б только нож, если б перерезать эту проклятую веревку!!! — и тогда он, несильно размахнувшись, ударил меня по щеке.