Не говори маме (СИ) - Степанова Саша - Страница 32

Спустя бесконечные две минуты он отвечает: «Выехал, сиди дома».

— Что это за ребята? — кричит тетя Поля.

Я не отвечаю.

— Обедать будешь?

От одной только мысли о еде меня едва не выворачивает наизнанку. Чтобы отвлечься, шарю в телефоне, прочитываю все новости с каналов, на которые подписалась и выключила уведомления — набежало несколько сотен новых сообщений. Потом захожу в статистику подкаста: первый выпуск, «13/09/19» (не придумала ничего лучше, чем называть их по датам, когда все произошло), про Анну Николаевну прослушали 2 487 раз, второй, «10/10/19», про Льва Коя — 1 146. Это неплохой результат, но я не могу ему порадоваться. Просто сижу, прижавшись спиной к холодной батарее, и думаю о том, что в конце следующего выпуска можно было бы попробовать рассказать о Яне. Если тысяча человек переведут по пятьдесят рублей, мы получим пятьдесят тысяч. Это уже весомо…

Савва написал: «Выходи, я рядом».

Тут же срываюсь с места, хватаю конверт с деньгами, запихиваю его во внутренний карман куртки и снова смотрю в окно: пикап Саввы спускается вниз по улице и останавливается неподалеку от «шантрапы». Его замечают. От черной троицы отделяется один ходок, похожий на циркуль, и шагает к машине. Что-то обсуждают через стекло. Савва открывает дверь и выходит, второй ненадолго его загораживает, снова говорят. Чтобы лучше видеть, я прижимаюсь к стеклу ладонями и носом. Расходятся. Савва садится обратно в машину, те трое воссоединяются — и… бегут. Я внутренне ликую: они бегут! Сама выскакиваю из квартиры — их нет — огибаю дом — нет! — и несусь через дорогу к одинокому пикапу на обочине, открываю дверь, запрыгиваю внутрь:

— Ты! Ты просто боженька! Что ты ему сказал?

Савва улыбается мне с водительского кресла. В салоне жара, от борта до борта тихо плещется ретро, пахнет химозной клубникой. Савва прижимает ладонь к животу, свитер в этом месте темнеет.

— Я... — Но слова застревают в горле. Не могу говорить. — Скорую. Сейчас.

Он мотает головой.

— Тут одна машина на район. Я не дотяну.

И снова улыбается, совсем потерянный и испуганный не меньше моего.

— Пересаживайся. — Я слышу себя так, будто собственный голос звучит из динамиков вместе с музыкой. — Назад — и ложись. Ты же можешь? Ты можешь.

И выхожу, чтобы подставить ему руки, обхватить, поддержать на два шага. А потом забираюсь на его все еще теплое место за рулем.

— Что ты творишь, — без вопросительной интонации произносит он из-за моей спины.

— У меня есть права. — Звук все еще идет не из меня. — С собой, в кошельке. Я год ездила по Москве на «Поло» с механикой. Давай не сомневайся.

Мы трогаемся рывком. Дальше — лучше: руки помнят. «Прости, отец решил, что автомат — это баловство». — «Да ладно, я сдавала на механике. Все просто. Нужно слушать двигатель». — «Так ты по звуку переключаешься? Ну, в общем, да».

«Яндекс.Карты» сохранили мой запрос: на светофоре я меняю пеший маршрут на автомобильный, пятнадцать минут пути, ладони скользят по рулю, и я держу его крепче.

— У вас правда семеро детей в семье?

— Да, — отзывается он. — Родная сестра учится в Москве на дизайнера. Пятый курс. Я второй по старшинству. Остальные мелкие.

— Родные?

— Нет, приемные. Но мы дружим.

По указанию навигатора я сворачиваю на улицу 40 лет Победы, и спина покрывается мурашками: дорожные конусы. Обе полосы перекрыты. Два мужика в спецовках вяло курят на обочине. Заметив меня, они вскакивают и машут руками, но поздно: мне некуда деться. Один из конусов попадает под колесо и издает такой звук, будто я раздавила жирного клопа. Остальные разлетаются в стороны, как кегли. Мужики жмутся к забору, я успеваю разглядеть их обалдевшие лица, и снова — трубы, трубы, трубы, ангары, шиномонтажи.

Нужно дышать. Забыла.

— Они от тебя не отстанут, — слабо говорит Савва. Я выключаю магнитолу, чтобы хоть что-то расслышать. — Иди в полицию.

— Мне нельзя в полицию.

И хотя он ни о чем больше не спрашивает, я чувствую, что должна объяснить. Совсем чуть-чуть оправдаться за то, что даже не пытаюсь оказывать сопротивление.

— У меня есть подкаст. Послушай его, пожалуйста. Он называется «Не говори маме».

— Окс. Если кто-то спросит тебя, что случилось, отвечай: ничего не видела, нашла его так.

Больше трепаться некогда: я торможу перед шлагбаумом, ору в окошко будки КПП про раненого в салоне, хирургия — шестой корпус, шлагбаум поднимается, мы плутаем объездами, я оставляю тебя в незапертой машине и бегу в приемный покой. Кричу, что ты умираешь, нужны носилки, трясу их всех до тех пор, пока они не начинают слышать меня — ты умираешь, нужны носилки к машине, наконец санитарка в белом халате охает: «Младший Терпигорев, что ли? Наш Барабашка!» — и зашевелились, забегали, впрочем, возможно, время растянулось только для меня и все произошло быстрее. Когда тебя увозят, ты поднимаешь руку, и я тоже машу тебе в ответ. Остаюсь в холле ждать новостей, но их все нет, вокруг много стариков с осунувшимися лицами, и женщин, которые сидят, не сняв уличной одежды, и пакетов с передачками, и запаха фенола.

Мимо меня, цокая каблуками, пробегает девчонка с медовыми волосами, заплетенными в косу. Возвращается: «Ты его привезла? Никуда не уходи», — и я не ухожу. Думаю почему-то о сестре-дизайнере из Москвы — как она могла так быстро сюда добраться? Но потом мы выходим во двор, и она повторяет: «Это ты привезла моего сына? Что с ним случилось?» Как и просил Савва, говорю, что не знаю. Не верит, прикуривает вторую сигарету от догоревшей. Да, мы должны были встретиться, я просто села в машину, а он уже истекал кровью. И тогда я привезла его в больницу.

Джону это просто так с рук не сойдет. Я скажу не те слова, какими легко разбрасывается Илья. А очень весомые слова. Такие, что его уничтожат. Сровняют с землей. Слова на это способны. Я знаю.

— Нечего тут сидеть.

Я открываю глаза и вижу перед собой белую полу халата и толстые ноги, обутые в тапки, с вытертым линолеумом под ними.

— Домой ступай. Все хорошо с ним будет.

Рядом еще одни. В черных колготках и рыжих ботильонах.

— Машину-то вернешь?

Я запускаю руку в карман куртки — там действительно лежат ключи от пикапа. Пальцы липкие. Я не глядя отдаю ключи и пересчитываю квадраты рисунка на полу от того места, где стоят эти две пары разных ног, до гардероба — получается ровно шесть.

— Второй корпус. Где он?..

Вере я пишу эсэмэску о том, что жду ее на улице. На разговор сил уже не хватает. Она спускается: в спортивном костюме с накинутой поверх курткой и с сальными волосами, собранными в хвост, — такая же обезличенная, как и те двое из холла шестого корпуса. Тихо здоровается. Глядит мне под ноги. Я тоже опускаю голову — бахилы не сняла — и лезу во внутренний карман за конвертом. Протягиваю его Вере и только тогда замечаю на пальцах кровь. Но Веру это не смущает. Едва ли она видит сейчас что-то, кроме моих бахил — и то замечает их лишь потому, что они ярко-синего цвета. Взяв конверт, она прижимает его к груди, и этот простой жест, в котором она вряд ли отдает себе отчет, наполняет меня тем же теплом, какое было во мне вчера, когда мы пили шампанское, собирали оставшиеся вещи и раз за разом повторяли дурацкую шутку про аптеку.

— Получилось собрать не так много.

— Это много, — шепчет она, не имея представления о сумме в конверте.

— Как Яночка?

Вера поднимает на меня взгляд — когда мы виделись в последний раз и я покупала ей хачапури, ее глаза были карими. Сейчас у них нет цвета.

— Нам только чудо поможет. Только чудо.

Руки у нее сухие и холодные. С такими, как Вера, чудес не случается. Вот разве что…

***

— Ой. А Ильи нету.

— А я и не к нему, — говорю я и подмигиваю окукленному в комбинезон человеку Мите. Вместо ответа он пускает слюну. — Я к вам. — И ставлю на тумбочку яркую коробку с сортировщиком. Такой кубик с дырками, в которые нужно вставлять фигурки разных форм. Надеюсь, мой племяш разберется с ним самостоятельно. От Стефы помощи явно не дождешься.