Гарвардский баг (СИ) - Вольная Мира - Страница 130

Рыкнула, чертыхнулась и набрала зама — моя очередь ныть ему в уши о том, как все плохо и что моя жизнь — боль и страдания.

До конца дня я испробовала на Боре почти все, что обещала: подкинула ему на счет денег, которые он тут же отправил назад, покопавшись в соц сеточках, выяснила, что мой нянь давно хочет сгонять в Японию, и предложила купить билеты, в ответ мне прилетела широкая улыбка и фраза о том, что он только за, но размяться все равно придется. После дурацкой зарядки вместо созвона со своими я все-таки набрала Черта и даже дозвонилась, вот только и здесь ничего не вышло. Черт посоветовал расслабиться и позволить за собой поухаживать. Под конец я попробовала с Борей поругаться, надавить авторитетом, покорчить из себя стерву, но… Довольно сложно ругаться со стеной.

К концу дня я озверела окончательно, выключила ноут около двенадцати, зарылась с головой в одеяло и решила ложиться спать без Гора, хотя еще до обеда собиралась дождаться его совершенно точно. Зато через три дня к происходящему удалось почти привыкнуть, я даже оценила работу из дома и своеобразную заботу няньки. Забавно, когда можно слиться с середины мутной встречи просто потому, что над душой стоит грозный дядька, скинуть с себя на Сашку переписку, накидать указания остальной команде и игнорировать почти половину прилетающего в почту и чат хлама по той же причине. А еще прикольно не отвечать Гору по не рабочим вопросам и говорить с ним так, как мы говорили в самом начале, но уже не из-за Бори, а потому что… я — девочка, и я вроде как обиделась. Хрен знает на что, правда, но я оценила вечерние макаруны и открывшийся в середине дня доступ к сердцу Энджи. Нет, мне не стыдно, вот вообще ни капельки.

И, казалось бы, что все эти тараканьи бега: напряженка в Иннотек, куча накопившихся дел, попытки троллить Гора и большого кудрявого мужика, должны были отвлечь меня от Красногорских и анона, но как водится, не сложилось.

Тишина со стороны Черта напрягала невероятно. Он звонил в понедельник, но разговор был недолгим, и рассказал Сергей невероятно мало, в основном про Екатерину Николаевну.

Позвонил, потому что утром менты наконец-то закончили вскрытие, и результаты были такими же противоречивыми, как вообще вся эта история.

Экспертиза показала, что умерла Нестерова от крысиного яда, и ампулы и блистеры тут совершенно ни при чем. В первых — какие-то витамины, вторые — что-то противовоспалительное, сами по себе, как и в сочетании, совершенно безопасные. Что же до яда, то Нестерова, скорее всего, приняла его сама: следов борьбы или сопротивления не нашли. Как отрава попала к Екатерине Николаевне, выяснить не удалось. Может, купила сама, а может, кто-то принес. Как давно это произошло, тоже непонятно, маркировка на найденной пачке, здесь не помощник, а чека естественно не нашли. Продавцы местных магазинов только разводили руками. Охотно отдали записи с камер, но сколько займет их изучение оставалось только гадать.

В самом доме, кроме следов Нестеровой, ничего не нашли, по крайней мере, пока. Почти ничего не дали и попытки поговорить с коллегами, соседями и теми немногочисленными знакомыми, которые остались у Екатерины Николаевны. Они лишь подтвердили, что после смерти Дыма, Нестерова стала чаще появляться у Красногорских.

Про самих Красногорских новостей было еще меньше. В старом доме жил только их младший брат с Людмилой Сергеевной, остальные разбежались кто куда. Света обитала в общаге при больнице, точнее была там зарегистрирована, Валик, судя по все той же регистрации, находился в Омске. С сестрой, матерью и остальной частью семейства не виделся совершенно точно года три.

Ни с кем из Красногорских поговорить ребятам Черта пока не удалось, что-то найти тоже. Судя по счетам и остальным документам, Валик из Омска никогда никуда не уезжал, а Света после окончания учебы в колледже вообще нигде не отсвечивала. В социальных сетях — пустота, соседи мало что могут рассказать. Жили тихо, никого не трогали.

В общем, грусть-тоска.

Гор ко всему, что рассказал Черт, отнесся философски-пофигистично, сказал, что Лысый найдет, и мне не стоит об этом думать. К удивлению, пофигизмом Игоря я заразилась довольно легко. Но в середине третьей недели все же решила, что, если никакой информации до конца вечера не будет, дождусь Ястреба и наберу Сергея сама. Мне очень-очень не нравилась тишина и затаившийся анон.

Только набирать никого не пришлось. В среду вечером Игорь пришел домой в шесть, и вернулся не один, а вместе с хмурым Лысым, и оба смотрели на меня так, что хотелось сжать покрепче костыль и отходить обоих по спине. Слишком мрачные рожи.

— Что? — почти простонала и едва удержалась о того, чтобы закатить глаза. Лысый и Игорь коротко переглянулись, будто ждали от меня совершенно другой реакции. А я вдруг поняла, что они вряд ли смогут меня чем-то удивить.

Что может еще выкинуть анон: собрать на коленке атомный реактор и рвануть его в моем доме, подсунуть мне в конверте сибирскую язву и чуму, сломать вторую ногу? Смешно. С учетом того, что с первой послезавтра будут снимать гипс, а к Боре и его манере общения я успела привыкнуть.

— Чай будете? Ужинать? — спросила, и не дожидаясь ответа попрыгала на кухню. За спиной раздался шорох одежды. Видимо, суровые-грозные-дядьки все-таки решили не топтаться в коридоре, а последовать за мной.

Правда на кухне суетился Боря и, судя по всему, о том, что у нас будут гости, не знала тут только я: ужин уже дымился в тарелках, плевался паром чайник.

Ну ясно-понятно. Я даже особенно не возражала против такого расклада, только бросила короткий взгляд в окно. За эти почти три недели постоянного сидения дома я успела соскучиться по шумной Москве, ее пробкам, даже по поездкам в лифте. Чего уж говорить о том, как мне не хватало вечерних пробежек и своих воронят. Даже дождь уже не казался чем-то мерзким.

Я настолько погрузилась в себя, что пропустила момент, когда перед моим лицом на стол опустился планшет с фотографией.

Рожа казалась знакомой. Я где-то видела этого парня, причем относительно недавно. Но, где не могла вспомнить. Пухлые губы, наглый взгляд. Он очень самоуверенно смотрел на мир с фотографии, с высока. Наглый, и глаза слишком глубоко посажены. Человек на фото отталкивал, совершенно не вызывал доверия.

Я недоуменно повернулась к Гору.

— Откуда я его знаю? — нахмурилась, перехватывая взгляд Ястреба. Стоит, молчит, смотрит на меня, как будто божественного откровения ждет.

— Мы его собеседовали, — не разочаровал Игорь. — Это Дмитрий…

— …Самойленко, — осенило меня. — Придурок, тест за которого делала Алиса и которого мы забанили навсегда.

— В точку, — из коридора появился Черт. Я нахмурилась, огляделась осознанно и поняла, что Бори на кухне уже нет, а Сергей, скорее всего, ходил его провожать. Мужчина улыбался, широко, хищно, глаза блестели предвкушением.

— Какая связь… — я перевела взгляд снова на Игоря, мысленно поежилась, потому что улыбка, играющая на его губах, была ничуть не лучше, чем у Черта. Они оба сейчас напоминали зверей, почуявших в воздухе кровь.

— Ты смотришь на Валентина Красногорского, Слава. Дмитрием Самойленко он стал примерно полгода назад, когда приехал в Москву.

— Класс, — вздохнула я, уперлась затылком стоящему позади Гору в живот, снова бросила короткий взгляд на фото. — Он совершенно не похож на мальчишку со школьной фотографии.

У Дмитрия Самойленко, в отличие от Велика, пару раз был сломан нос, волосы отливали золотом, а глаза напоминали виски. От прежнего Валентина остался только овал лица и, возможно, разлет бровей. Неудивительно, что не узнала его, не вспомнила.

— Нос ему сломали в первый раз на втором курсе института, второй — когда он выпустился. Остальное, — хмыкнул недобро Игорь, — ботекс, линзы и дешевая краска для волос. Полагаю, его родная мать тоже бы вряд ли узнала.

— Света тоже в Москве? — спросила и тут же покачала головой, меняя формулировку, — я имею ввиду, Велик — это анон? Он один?