Огневица (СИ) - Шубникова Лариса - Страница 50

— Некрас!

— Вон как. Имя-то мое не забыла. Ну что ж, и на том спаси тя. Что встала, а? Боишься? Вот и бойся! Токмо подойди, попробуй! Своими руками придушу, разумела?!

Разумела… Да не то, что пугал, что грозился, а иное. Пусть удушит, пусть поколотит, только бы смотрел вот так! Ярко, огненно, но и нежно. Увидела Медвяна на дне черных отчаянных глаз любовь глубокую, сильную, такую же мощную, как волны Молога.

Бросилась к парню, обвила руками, прижалась головой к груди широкой и в тот же миг поняла — вот оно, ее место, ее явь и счастье. Пускай не будет домины большой и богатой, пускай не останется хлеба, только бы он был.

Некрас застыл под ее руками. Чуяла Медвяна, как плечи напряглись, как хрустнули пальцы, что сжались в кулаки еще сильнее. Знала — злится, но под щекой ее отчаянно, громко и безудержно бухало его сердце.

— Некрас, любый мой. Что ж долго так шел за мной? — прошептала негромко, а он услыхал, руки вскинул, обнял крепко, едва не задушил.

— Медовая, летел. Токмо ты ко мне и шагу не сделала… — поцеловал тихо в макушку, понежил теплым объятием, а уж потом и ругаться начал. — Тебя куда унесло-то, неразумная?! Куда?! На лбу тебе выжгу — никогда ты от меня не сбежишь! И не пробуй даже! Ты чего удумала?! Медвяна, вот сей миг перед светлыми богами зарок дам — привяжу к себе опояской, так и будешь возле меня, пока не врастешь накрепко!

— Некрас, так я же… — пропищала, а он и договорить не дал.

— Ты же! Винись! Сей миг винись! Клянись, что со мной будешь!

— Буду, — сказала и поняла — зарока не нарушит.

— Громче давай! Чтобы вся округа слышала! И про любого снова обскажи… — голос дрогнул, прошелся горячей волной по обоим. — Медовая, сына-то подаришь?

А она снова в слезы.

— Не-е-е-т, — и уткнулась носом в шею теплую, запищала, заскулила, что щеня.

Некрас помолчал малое время, вздохнул и улыбнулся.

— Нашла об чем плакать. Сына не подаришь, жадная, так я тебе двух подарю. И дочь до горки, — поднял заплаканное личико к себе, в глаза ее окунулся, что в воды светлые. — Люблю я тебя. Сам дивлюсь тому, как сильно. И хочу, чтобы ты любила так же.

— Я еще сильнее… — руки белые легли на широкие плечи, губы румяные потянулись целовать.

Некрас не снес ласки ее простой, слов ее горячих и правдивых. Обхватил, прижал к дереву спиной и поцелуем обжег: крепким, жадным, любовным.

Глава 34

— Я еще сильнее… — голос ее тихий и сладкий подстегнул не хуже плети.

Сказала, призналась, что люб ей! Ужель боги услыхали? Ужель ответили ему даром редким? Сам себя допытывал и сам же себе ответ давал: одарили, любит, моя. Одно-то дело от подруги ее услыхать, и совсем иное — от нее самой. Вмиг разум помутился: огнем обдало — не остудишь. Руки жадными стали, губы горячими, а поцелуи крепкими: не нежили, а кусали. Знал Некрас, что не стерпит, не удержит себя, ласковым не сможет быть нынче:

— Медовая, прости…Скучал за тобой… — ответа-то не дождался, схватился за подол запоны девичьей, вверх потянул, а там уж и прошелся ладонью по гладкому телу в жаркой ласке.

Медвяна сникла в его руках, уронила голову на Некрасову грудь, вздохнула счастливо, да задрожала нетерпеливо. Он же, почуяв податливость ее, медлить не стал: взметнул на себя легкую девушку, дернул ворот рубахи, открыл взору белую налитую грудь и приник к ней губами, словно путник к воде в день жаркий. Подалась Медвяна, выгнулась навстречу, застонала глухо, тем и выбила последний разум из бедовой головушки. Запона треснула под крепкой рукой, располовинилась, да и соскользнула с белого тела. Упало в траву очелье девичье, а вслед за ним и подпояска Некрасова.

Почуял, как ноги ее сомкнулись на его спине, и едва не зарычал от нетерпения. Прижал Медвяну к стволу, запечатал рот поцелуем горячим, а уж миг спустя понял — ждет она, примет радостно, себя отдаст! Не промедлил, любовь подстегнула. Взял свое: сильно, жарко, глубоко. Себя потерял, слышал только протяжный крик медовой своей, что билась в сладкой муке, отвечала на любовь его огневую едва ли не сильнее, чем сам он любил ее сей миг.

Унесло, закружило, словно в омут попали обое. Не было больше вечера тихого опричь реки, а был огонь, пламя яркое. Не сгоришь в таком, а будто заново родишься. И не один, а с нею, с той, которая собою дарила, сжигала любовью, но и делала сильнее богов: древних, светлых, могущественных.

В самый последний миг Некрас услыхал сладкий, долгий стон медовой, и отпустил себя, а куда неведомо. Взмыл в небеса, заплутал меж звезд ярких, вдохнул все сразу: явь, навь и правь*. А потом и рухнул вниз.

Медвяну-то обнимал крепко, но на ногах не устоял, так и упал на спину, а ее не отпустил. Приняла их трава высокая мягко, радостно. И так же смех прозвучал Медвянин, будто птичка прощебетала веселая.

Отдышались, образумились, но друг друга крепко держали, все боялись отпустить. И как иначе? А вдруг все сон или волшба ведовская?

— Медовая, вот попомни, еще раз так полюбишь, я издохну, — Некрас обхватил Медвяну, подмял под себя и навис, сиял глазами. — По сию пору не пойму, где я и кто таков. Винись, приворот на меня делала? Инако не разумею, откуда все это?

Сунулся целовать, а она смеялась, отворачивалась, упиралась теплой ладошкой в его грудь.

— Некрас, болтун ты… — поцелуй все ж приняла, да и ответила сладко. — Не было приворота, поблазнилось тебе. Сам знаешь, в твою сторону и смотреть-то не хотела. Прости, любый, что не сразу признала тебя. Правду говорят — когда боги наказать хотят, так слепыми делают.

— Вот! А я что говорил? Ведь как просил: полюби, полюби. А ты, упрямая, нос воротила! — сердился потешно, сыпал поцелуями без разбору: в нос, в губы и щеки.

— Не верила, не верила тебе… — сама принялась целовать. — А когда упал ты…

Замолкла на полуслове, потянула с него рубаху, откинула в сторонку и ладошку положила на рубец страшный. Взглянула в глаза Некрасу, а тот замер, дышать перестал.

— Думала, что нет тебя больше, ушел ты, покинул меня. И явь померкла. Веришь ли? Будто меня меч достал, не тебя. Взвыть захотелось, и лечь с тобой рядом прямо там, на земле сырой. Некрас, ты люби меня, сколь сил хватит! — слезы брызнули из зеленых глаз: горькие да частые. — Знаю, вот такой ты… Пусть в Журках будет у тебя другая, токмо и меня люби…

Некрасу слова ее больно аукнулись, резанули как тот меч. Затревожился, задышал часто, обнял лицо мокрое ладонями, на себя смотреть заставил.

— Медвяна, глупая, ты что говоришь-то? Одна ты у меня! Слушай, да послушай ты! — и уговаривал и целовал, да все бес толку. — Мать оговорила. Меня берегла. Медовая, любая, ведь как услыхал, что ушла ты с Лугани, так и пожалел, что не издох. Нет никого, ты только! Да что мне сделать-то, чтобы поверила?!

Обнял крепко, по спине гладил, по волосам светлым. Медвяна унялась, прижалась к теплому Некрасу, сопела щекотливо, дышала в шею.

— От меня берегла? — тихо спросила. — Любый, может и надо было матушку послушать? Ведь права она. Уж сколь раз из-за меня ты…

— И что? Медовая, у каждого свое счастье. У меня вот такое заполошное. Но мое, разумеешь? Вздумай ты на голове стоять или с зайцем в прятки играть, так я все приму. Что?! Гляньте, миг назад слезы лила, а теперь зубы скалит.

— А как это с зайцем в прятки? — слезы еще не высохли, а улыбка уже блеснула, сделала светлое личико во сто крат милее.

— А так это… — Некрас собрался уж обсказать все в подробностях, но запнулся и подивился дурости своей.

Лежит в обнимку с любой в траве высокой, прижимает к себе тело нагое и гладкое, а про зайцев думает. Впору испугаться, что утратил пыл парнячий, да перекинулся наново в подлетка сопливого.

Замолк, призадумался, а тело-то не подвело, откликнулось за медовую. Взглядом полыхнул, окатил Медвяну огнем, она и поняла все. Подалась навстречу, за шею ухватила и к себе потянула.

— Медовая, потом про зайцев-то…

Солнце лучом последним подмигнуло, позолотило тела сплетенные, словно благодать подарило, признало единство и любовь приветило.