Огневица (СИ) - Шубникова Лариса - Страница 43

Народ притих, слушая страшное. Поверили сразу, знали многие не понаслышке, каким был Военег. Помолчали, а потом уж одна баба в толпе охнула, за ней вторая заскулила тихонько.

— Девка, ты кто такая есть супротив Рудных?! — озлился воин.

— Кто я? Последняя из Лутаков, глава рода! Ты взглядом-то меня не жги, не боюсь. Мне терять нечего! Одна я! Да, помстила! Теперь вся родня моя легко вздохнет в нави! И будет кому Военега-то встретить, все дела его припомнить! Что смотришь? Виры ждешь? Так вот тебе за братца твоего, — тряской рукой достала из-за пояса мелкую деньгу и кинула под ноги Рудному. — За него и чешуйки много!

Так и стояли в кругу, взглядами упирались, бодались. Медвяна, даром что напугана была, но приметила в темных глазах Радомила изумление, да и отсвет какой-то чудной. Будто любовался он…

— А ну тихо все! — прикрикнул князь на толпу, что снова принялась гомонить. — Холопку отпустить, за нее хозяйка слово кинула. А ты, Медвяна, ответ сама будешь держать перед родом Рудных. Мстить решилась, так и отпор сама дашь. Пусть решает Радомил, что просить за смерть брата! То по совести! Сам смотреть стану, чтоб все исполнили честь по чести.

Медвяна краем глаза заметила шевеление в толпе, услыхала ругань непонятную и снова все смолкло. А потом увидела, как дружинные, что держали Вейку, отпустили ее и она осела грязным кулем в пыль. К ней подбежал Богша, поднял и уволок подальше.

Радомил помолчал еще малое время, а потом и ответил:

— Виры мало, Медвяна. Ты брата отняла у меня, а род главы лишила, — оглядел девушку с головы до пят. — В дом ко мне пойдешь меньшухой. Сына родишь, а потом иди на все четыре стороны. Сочтешься с Рудными за жизнь загубленую, дитя в роду оставишь. За дружинных, что извела — виру. Семьям жить надо. Слыхал я, что Лутаки богаты были, так кубышку отдашь. Или бейся со мной до крови, пока один другого жизни не лишит. Что смотришь? Ты главой рода назвалась, так держи ответ.

Стоял, ухмылялся, будто знал, что согласится, убоится жизни себя лишить сей день. Медвяна открыла рот отвечать, но снова в толпе зашевелились, загомонили, но и умолкли скоро. Она и молвила:

— Я? В дом к Рудным? Скорее небо на землю падёт, — смотрела прямо, ухмылялась так же, как и Радомил. — Лучше кровью залиться, чем так. Меч давай, смелый, биться с тобой стану!

Озлилась так, что едва искры из глаз зеленых не летели! Головой тряхнула, сверкнули богатые золотые навеси на солнце летнем, ослепили Радомила: сморгнул, зажмурился.

— Ты биться? Со мной? — выпрямился и замер, изогнув брови удивленно.

И ведь было с чего! Ведь девка молодая, а не испугалась, не склонила головы, приняла бой. Не ожидал, видно, Радомил такой гордости дурной, да и задумался крепенько.

Медвяна поняла — сам не рад, что слово такое кинул, думал, что прогнется под него, побоится смерти. С того взглядом и одарила таким, что Радомил вспыхнул.

— Так по правде-то и инако можно, — Всеведа, молчавшая до сей поры, сказала тихо, но, вот чудеса, все услышали. — Если мстила чужой рукой, так и за себя может ставить воина. Да и Радомил, коли пожелает, волен ратника своего дать.

Радомил вздохнул, словно гору с плеч скинул, а Медвяна и не шелохнулась. Знала, что встать за нее некому, да и пожалела, что не смогла Радомилу Рудному насолить напоследок.

— Мудра, Всеведа. Спаси тя, — Ладимир кивнул волхве. — На этом самом месте и разочтетесь. Кровь за кровь прольете и мести конец. Пусть боги решат, чья тут правда! Медвяна, есть кому за тебя встать?

— Нет, княже. Одна я. Сама за род отвечу, — сказала и начала прощаться с явью.

Припомнила все хорошее, будто жизнь наново прожила, начала Морене требу класть, на смерть легкую и быструю, но не успела, услыхала голос знакомый: глубокий, певучий.

— Я встану за Лутак!

Медвяна дышать забыла. Ей и оборачиваться не было нужды, чтобы разуметь — Некрас за спиной!

Глава 30

— Говорила, говорила я, что проклята девка, — шептала Видана, мужа плечом подпирала, — Деянушка, родненький, уйдем. Некраса сберечь надо. И ты вон едва на ногах держишься.

— Видка, помолчи, — кривился Квит-старший, нянькал руку порезанную. — Не о том сей миг. Некрас полыхнёт, не стерпит. Его держи, не меня.

— И так уж Местька с Радимом на нем повисли. Не пускают, — Видана заплакала тихонько. — На беду, ох на беду встретилась ему змея эта.

Всхлипнула тоскливо, осмотрелась и увидела взгляд сына — темный, яростный. Рвался из рук дружьих, но те держали крепенько. Радимка и вовсе за шею ухватил, шептал что-то на ухо.

Деян трепыхнулся, вывернулся из-под руки жены и к сыну ближе встал, а тот…

Некрас ярился и изумлялся одним разом! Она ли это? Его медовая? Стоит в кругу пустом супротив родовитых и смотрит смело, держится гордо. Медвяна Лутак… Вмиг вспомнил берег Молога, поцелуи ее нежные и слова трепетливые: «Говори мне — медовая. Инако не называй». Не хотела, чтобы кликал ее чужим-то именем.

Сердился парень, что не сказала о себе, смолчала, но и разумел — вот какой беды ждала его любая, вот от чего берегла.

— Пусти, Радим. Пусти, сказал! — Некрас рвался из рук бывшего своего закупа, хотел встать с Медвяной рядом, обнять и оборонить ото всех.

— Дурень! Жди молчком! А ну как сладят? Куда ты, голова твоя бедовая?! — Радим не пускал.

Местька прилип смолой, повис на руке, держал крепко. Да и отец подполз, одной рукой другую держал, кривился, а глазами суровел.

— Стой, сын. Пропадете обое, коли сей миг попрёшь. Выжди, — брови сдвинул Деян, встал опричь Некраса, стеречь принялся.

А Некрас уже и не слышал, прикипел взглядом к Медвяне. Дивился ее стати — прямой, горделивой — любовался и тревожился о ней. Любовь взвилась, опалила, да так сильно, что разум едва не обронил. А тут еще и Радомил слова страшные кинул:

— Виры мало, Медвяна. Ты брата отняла у меня, а род главы лишила. В дом ко мне пойдешь меньшухой. Сына родишь, а потом иди на все четыре стороны. Сочтешься с Рудными за жизнь загубленную, дитя в роду оставишь. За дружинных, что извела — виру. Семьям жить надо. Слыхал я, что Лутаки богаты были, так кубышку отдашь. Или бейся со мной до крови, пока один другого жизни не лишит. Что смотришь? Ты главой рода назвалась, так держи ответ.

Некрас и забился, едва руки Радиму не вывернул, но удержали ближники, уговорили. А уж потом услыхал и ответ медовой:

— Я? В дом к Рудным? Скорее небо на землю падёт. Лучше кровью залиться, чем так. Меч давай, смелый, биться с тобой стану!

Некрас-то и обрадовался как дурачина — научилась медовая отлуп давать нелюбым. Вот молодец! А потом и понял, сам за нее встанет, руками и зубами будет рвать ворогов, и пусть сдохнет, захлебнется кровушкой, а любую свою сбережет!

И ведь вышло ровно по мыслям — как уговорились воинов выставлять, так и…

— Некрас, — Деян смотрел прямо, тревожился. — Сам решай. Не советчик я тебе сей час. Одно скажу — не встанешь за ней, всю жизнь локти кусать будешь. Сын…Сынок…

Радим пытался слово вставить, мол, я пойду, тебе не сладить с ратным, а Некрас уж и не слушал. Стряхнул с себя кудрявого Местьку и двинулся в круг:

— Я встану за Лутак!

Она повернулась на голос его и таким взглядом одарила, что у Некраса будто крылья за спиной вымахали. Ног под собой не чуял, словно летел над землей! Горы готов был сносить, реки вспять поворачивать, лишь бы так и смотрела. Всегда.

— Некрас… — выдохнула Медвяна, двинулась к парню, брови изогнула печально.

Он не дал себе слабины, и ее упредил взглядом, мол, не лезь, теперь я за тебя ответчик. Она и застыла, а миг спустя покорно голову опустила и отошла. Видел Некрас, как губы задрожали румяные, как на ресницах слезы повисли. Да не время сейчас утешать, иное надобно.

Некрас повернулся к князю, выпрямился, и руки на пояс положил. Стоял, смотрел едва ли не нагло, и ждал слов родовитого.

— Сыскался, стало быть, смельчак. Чьих ты? — Ладимир ухмылку прятал. — Гляжу — бойкий. Постой, вроде видал я тебя на вече. Из купцов?