Мистер Кэвендиш, я полагаю (ЛП) - Куин Джулия - Страница 37

Была ли вся его жизнь ложью? А он сам никогда не был герцогом Уиндхемом, даже никогда не был наследником всего этого? Единственный забавный момент во всей этой истории — его отец тоже никогда не был герцогом. Этого было почти достаточно, чтобы заставить его желать своему отцу воскрешения из мертвых, только чтобы увидеть его реакцию. Томас спрашивал себя, должны ли они будут изменить надпись на его могильном камне. Вероятно.

Он побрел в маленький салон в передней части дома и налил себе выпить. Томас думал, с каким наслаждением стер бы титул с мемориальной доски своего отца. Хорошо было знать, что во всем этом могло быть хоть что–то смешное.

Томас подошел к окну и пристально посмотрел наружу. Он весьма часто приезжал сюда, когда желал одиночества. Он, конечно, мог бы уединиться и в своем кабинете, но там он был окружен бухгалтерскими книгами и корреспонденцией – напоминанием о все еще незаконченных делах. Здесь он мог просто думать.

Он предположил, что его нелюбовь к кузену стала меньше, чем прежде — за эти четыре дня, с тех пор как он застал его в гостиной с Амелией. Их разговор был весьма светским, но он все еще считал его безнадежно несерьезным. Он знал, что Одли был когда–то военным офицером, что должно было говорить о его осторожности и рассудительности, но у Томаса все еще были серьезные сомнения относительно его способности быть сильным и твердым, чтобы управлять герцогством.

Понял бы он, что средства к существованию и жизни сотен людей зависели от него?

Смог бы он почувствовать историю в своем положении? Свое наследие? Негласный договор с почвой, камнями, кровью, которые кормили эту землю в течение нескольких поколений? Уиндхем – больше, чем просто титул, приложенный к имени, это …

Это …

Томас сел в свое любимое кожаное кресло, в мучении закрыв глаза.

Это был он. Он был Уиндхемом, и он понятия не имел, кем он будет, когда у него все это заберут. А так и будет. С каждым днем он все больше уверялся в этом. Одли не дурак. Ради всего святого, он не прошел бы с ним весь путь до Ирландии, если бы доказательство его законности не ждало их в конце этого пути.

Одли должен был знать, что его забросают привилегиями и деньгами, даже если бы он объявил свою мать портовой шлюхой, с которой его отец провел каких–нибудь три минуты. Их бабушка была так отчаянно увлечена идеей о том, что любимый сын произвел на свет собственного сына, что несмотря ни на что она предоставит ему пожизненный доход.

Жизнь Одли была бы безопасной и намного менее сложной, если бы он был незаконным.

А это значило, что и сам он им не был. Где–то в Ирландии существовала церковь, хранящая доказательство бракосочетания лорда Джона Кавендиша и мисс Луизы Гелбрейт. И Томас знал, что когда они его найдут, он все так же останется мистером Томасом Кавендишем, линкольнширским джентльменом, внуком герцога – ближе его родственные связи не пойдут.

Что он сделал бы с собой? Как он заполнил бы свои дни?

Кем он был бы?

Он посмотрел на свою выпивку. Он недавно допил ее, и подумал, что это был его третий бокал. Что сказала бы Амелия? Он сказал ей, что он не злоупотреблял алкоголем, а сейчас для него это нормальная, очевидная вещь. Но жизнь была совсем не нормальна в последнее время.

Возможно, это стало бы его новой привычкой. Возможно, это было то, чем он заполнит свои дни — в позорной погоне за забвением. Залить в себя достаточное количество бренди – и он забудет, кем он был, что имел и для чего был предназначен.

Или — он мрачно усмехнулся — как отнесутся к этому другие. Было бы забавно наблюдать агонию общества, заикающегося, без подсказки, что же сказать. Какой жуткой забавой это должно было бы выглядеть в Линкольнширском бальном зале. В Лондоне было бы еще хуже.

И еще была Амелия. Он подумал, что он должен будет уйти прочь, или, по крайней мере, настоять, чтобы она сделала это, потому что как джентльмен он не мог разорвать помолвку. Но, конечно, она не хотела бы его. И ее семья, разумеется, тоже.

Амелия была воспитана, чтобы стать герцогиней Уиндхем, так же как и он должен был быть герцогом. Это было больше невозможно, потому что он сомневался, что Одли собирался жениться на ней. Но на земле было много других титулов и больше чем горстка не состоящих в браке пэров. Амелия должна выйти за человека намного лучше, чем бедный простолюдин, который ничего полезного не умел.

Никаких навыков, полезных для чего–то кроме обладания огромными землями и наследным замком.

Амелия.

Он закрыл глаза. Он мог видеть ее лицо, острое любопытство в ее ореховых глазах, легкую россыпь веснушек на переносице. На днях он хотел поцеловать ее, больше, чем он осознавал в тот миг. Он лежал с открытыми глазами в кровати, думая о ней, задаваясь вопросом, хотел ли он ее теперь только потому, что она никогда больше не будет принадлежать ему.

Он думал о ее теле, освобожденном от платья. Теле, податливом под его руками и губами, исследующими ее кожу, считая веснушки, которые, несомненно, скрывались под ее одеждой.

Амелия.

Он выпил еще одну порцию в ее честь. Это казалось почти правильным, ведь в последний раз их примирило пиво. Это было прекрасное бренди, крепкое и нетерпкое — одна из последних бутылок, которые он приобрел прежде, чем вывозить его из Франции стало незаконным. Он поднял свой бокал. Она заслужила самого лучшего тоста.

А может, и двух, решил он, когда осушил свой стакан. Конечно, Амелия стоила двух бокалов бренди. Но когда он поднялся и потянулся к графину, он услышал в зале голоса.

Это была Грейс. Она казалась веселой.

Веселье. Это было трудно. Томас не мог даже вообразить такую простую, легкую эмоцию.

Потребовалась лишь секунда, чтобы узнать другой голос. Он принадлежал Одли и звучал так, как будто он хотел обольстить ее.

Проклятье.

Грейс была увлечена им. Он заметил это за последние несколько дней, когда она краснела в его присутствии и смеялась над его остроумными замечаниями. Он подумал, что она имела право влюбиться в кого захочет, но ей–Богу, в Одли?

Он чувствовал себя преданным наихудшим образом.

Неспособный помочь себе, он двинулся к двери. Она было немного приоткрыта – достаточно, чтобы слушать, не будучи замеченным.

— Вы можете называть меня Джеком, — сказал Одли.

Томас хотел вмешаться.

— Нет, я так не думаю, — голос Грейс звучал, как будто она неосознанно улыбалась.

— Вы не будете так называть меня?

— М–м–м–м… нет.

— Однажды Вы сделали это.

— Это, — сказала Грейс, очевидно флиртуя, — было ошибкой.

Томас шагнул в зал. Некоторые вещи просто нельзя было вынести.

— Вот именно.

Грейс задохнулась и в шоке посмотрела на него.

— Откуда, он взялся, черт возьми? — пробормотал Одли.

— Какая приятная беседа, — Томас растягивал слова. — Одна из многих, как я понимаю.

— Вы подслушивали? — сказал Одли. – Какой стыд.

Томас решил проигнорировать его. Лучше так, чем позволить себе придушить его. Он подозревал, что будет трудно объяснить это властям.

— Ваша милость, — начала Грейс, — я…

О, ради Бога, если она могла называть Одли Джеком, то, проклятье, она могла бы снова использовать его имя.

— Я — Томас, разве Вы не помните? – перебил он. — Вы использовали мое имя намного чаще чем единожды.

Он почувствовал короткую острую боль раскаяния, видя несчастное выражение ее лица, но это быстро прошло, когда Одли, как обычно, настойчиво вмешался.

— Это правда? – спросил он, пристально глядя сверху вниз на Грейс. — В таком случае, я настаиваю, чтобы Вы называли меня Джеком.

Он повернулся к Томасу и пожал плечами.

— Так будет справедливо.

Томас уже едва сдерживался. Что–что уродливое росло в нем, что–то разъяренное и черное.

И каждый раз, когда Одли говорил — его тон был настолько забавен, его улыбка настолько легкой, как будто ничего не имело значения. Это подпитывало темный узел в его животе, жгло его грудь.