Между Сциллой и Харибдой (СИ) - Зеленин Сергей - Страница 182

«Котик» принял вид ещё более пофигисткий чем был до того, персонал «Красного трактира» и посетители – пребывали в виде выпавшего на дно водоёма осадка, а ни одного милиционера со свистком поблизости не оказалось… Впрочем, как всегда в подобных случаях. Поэтому растаскивать осатаневших баб пришлось нам с Владимиром – в чём мы и преуспели, хотя и с великим трудом.

Если нам с «Щеней» можно было присудить боевую ничью, то в женском – «по очкам» победила всё-таки Лиля Брик. Правда, применив «запрещённый приём», с изрядным ядом обратившись ко мне:

– Извини, я не знала что ты здесь с мамой.

Моя Софья Николаевна расплакалась и убежала наверх: она ужасно комплексовала по поводу нашей с ней разницы в возрасте… Возраста тел, разумеется. Ментально, я был – как бы не вдвое старше её, она это чувствовала и вела себя соответствующе.

Мне за хозяйку «Красного трактира», с коей было проведено так много страстно-жарких ночей – стало обидно, поэтому усугубил:

– Ну и стерва же Вы, Лиля Юрьевна! Жалко, что на «Титанике» Вас не было – когда он утонул.

Вижу, Маяковский – вновь быкует, замахиваясь. Тотчас поднимаю руку с открытой ладонью:

– СТОП!!! Не знаю, как там в Европах – откуда к нам прибыла ваша группа «свингеров», а в нашей тихой провинции – принято устраивать «бой быков» в специально отведённом для этого месте.

Неподалёку, между стадионом и спортгородком – есть довольно укромное местечко, где местные хроноаборигенны выясняют меж собой отношения.

Откровенно надсмехаясь надо мной, басит:

– Не слишком ли хлипко для боя выглядишь, «телец» семимесячный?

Врёт, орясина длинномерная!

«Там» – меня моя мама, как положено – девять месяцев вынашивала, прежде чем благополучно разрешиться от бремени. А «здесь» – я за несколько секунд клонировался, я так думаю. «Телец семисекундный» – ещё куда не шло, но «семимесячный»…

Ты мне ещё за слова ответишь!

Окинув с ног до головы, иронично снизу верх глядя, задиристо выпаливаю:

– Типа – здоровый, что ли? Так, запомни Четвёртый закон Ньютона: чем крупнее шкаф – тем с большим грохотом он падает!

Смотрю, Софья Николаевна мигом проплакавшись, со второго этажа – целит в «секс-символ» из мужниного ружжа:

– Серафим, отойди! Я, счас «бекасом» – из жоп…пы этой шалавы, дуршлаг для нашей кухни сделаю!

Не, ну до чего сексуально выглядит – так бы и «влындил»!

Коль после сегодняшнего жив-здоров останусь – обязательно надо будет разнообразить наши с ней постельные сцены эпизодами с заряженным ружьём.

Тут, та бабка ещё – кухработница, добавляет экстрима:

– Сперва в еёйного ёб…ыря пали, Софьюшка! А эту лахудру я ухватом хвачу – она и окочурится вмиг!

– Этого длинного – Серафим сам из «нагана» застрелит, не сплошает чай!

Не, ну – цирк шапито…

Однако, она точно счас по ней бабахнет самой мелкой дробью вперемежку с самой крупной солью…

Впервые за время наших с ней близких отношений, подражая Климу Крынкину, я грозно прикрикнул:

– Цыц, баба! Убежала на кухню – чугунками греметь! А ты, старая, какого лешего сюда припёрлась с этим дрючком? Брысь за печку – «шептунов» пускать!

В этих заповедных местах сурово-кондовый патриархат – ещё не пал окончательно перед сладко-липкой эмансипацией. Слово мужицкое – что-то ещё стоило и, обе представительницы противоположного пола меня послушались. Правда, Софья Павловна – перед тем как покинуть нас, опасливо:

– Серафимушка! Ты там осторожней с ним – вон какой здоровый…

Несколько излишне бравурно, я:

– Диплодок – куда как здоровее был, да и тот – уж давно вымер.

Часто ей рассказывал про динозавров, сколько в каждом из них было мяса и сколь крупные яйца они несли.

Одним – весь Ульяновск можно было накормить!

Но это я отвлёкся.

Обращаясь к Владимиру Маяковскому:

– Так, что? Схлестнёмся «гребень на гребень» – как меж пацанами водится, иль засцал?

Признаюсь честно – надеялся, что он всё же «засцыт».

Однако, ни фига!

Тем временем на шум спустилось большинство постояльцев гостиницы, немало народу ввалило с улицы, поэта опознали и повсюду послышались сперва шёпотки, а затем и выкрики:

– Это ж – Маяковский… Маяковский! МАЯКОВСКИЙ!!!

Кто-то, взяв меня за рукав, теребит:

– Серафим, Серафим! Это ж – САМ(!!!) Владимир Маяковский!

– И что ж мне теперь? Кровью от восхищения сцать?! Подумаешь – какой-то там «Маяковский»… Да, будь он хоть сам Кассиус Клей! А люлей он у меня сегодня огребёт – это однозначно.

Впрочем, прекрасно отдаю себе отчёт что самому «огрести» – вероятности куда как значительно больше. Не знаю, возможно – это у меня синдром Герострата: хоть так – да увековечит своё имя.

Поэт с готовностью и даже с немалым апломбом:

– «Схлестнёмся», коль так настаиваешь! Показывай, где здесь у вас «ристалище».

Народ безмолвствует, куея…

Прям как у самого Пушкина в «Борисе Годунове»!

На «ристалище» прибыли уже в сопровождение внушительной толпы, которую при желании можно было принять за антиправительственную демонстрацию, или даже за начало очередной «апельсиновой» революции в какой-нибудь вэликой аграрной дэржаве. В ней, даже затесалось несколько милиционеров – кои, впрочем, не предпринимали пока никаких активных действий.

Народ, образовавший «круг» терзали самые противоречивые чувства.

С одной стороны – вроде всенародно любимый, всемирно известный поэт…

С другой стороны – «наших бьют»!

Причём большинство делали ставки явно не на меня: уж больно непритязательно я выглядел по сравнению с именитым соперником. Впрочем, в конечном итоге – почти никто не сомневался и, лишь спорили о том – на какой минуте я его пристрелю:

– Счас он его враз – как этот, как его? Как их Дантес – нашего Пушкина!

– Ему, чё? Справка есть – закон не писан! Фрол Изотович пожурит, Абрам Израилевич поругает, Михаил Ефремович – пилюлю какаю даст и как с гуся вода!

Несколько сомневались и спорили насчёт моих бойцовских качеств, что было весьма обидно:

– Этот нашего – соплёй перешибёт!

Но мои шансы, тоже котировались достаточно высоко:

– Скажешь тоже: его железный трактор давил – не задавил! А этот антилигент по любому – жиже машины будет.

В толпе, том и дело интересовались «мухой» – которая нас «укусила» и, самой популярной версией была моя мнимая контузия:

– Апосля того двенадцатидюймового польского фугасу – он на всех как бешенный кидается!

– Мелкий, как блоха – но до чего же лют!

Впрочем, были и варианты: «видоки» – реальные или мнимые, тут же опровергали:

– Да, не – не так всё было… Тот длинный, с вон той шлёндрой к нам приехал, а наш не будь дурак – её за задницу ущипнул.

– Не ущипнул, а хлопнул!

– Погладил всего лишь, да видать – против шерсти.

– Не поймёшь этих баб: бьёшь – не нравится, гладишь – ваще дуреют.

Лиля Брик присутствовала и её фигура – мужикам откровенно не нравилась:

– Эту, штоль? Тьфу… И как только позарился: у его Софьи то – жоп…па ширше. Не иначе, как по темну дело было.

– А ты Графиню вспомни: у той жоп…пы – ваще нет. И тем не менее – женихались, же!

Мечтательно:

– Да… Будь здесь наша Лизавета – мы б уже за упокой этой лярвы самогон пили и блинами закусывали…

Скидываем пиджачки: он – парижского пошива, я – одного не менее искусного, но дюже жадного до денег нижегородского еврея и передаём их «секундантам»:

– Ну… ПОНЕСЛАСЬ!!!

Послышались непрошенные советы Маяковскому:

– Слышь, длинный? Ты его там шибко по голове не бей! Вообще умишком «тронется». Вы то уедите, а нам с ним тут – жить-мучиться.

Тем не менее, первый удар был именно по голове и я его пропустил!