Между Сциллой и Харибдой (СИ) - Зеленин Сергей - Страница 146

– Кузнецов, твою мать, – раздалось из-за спины знакомым басом комбата, – ты куда свои орудия поставил?

Действительно, как только более-менее рассвело, вчерашний красный курсант понял свою оплошность: прямо перед его двумя трёхдюймовыми пушками находился невысокий пригорочек – мешающий вести огонь прямой наводкой.

– Таащ комбат, – попытался он оправдаться, – темно было – не разглядел.

– Так, не самому рыть окоп надо было – для этого у тебя бойцы есть, а совершить обход диспозиции!

– Расчёты неполные, товарищ комбат, – вытирая горячий пот с лица, норовящий попасть в глаза, – да и времени уже не было.

Комбат огляделся по сторонам и:

– Немедленно переустановить орудия ближе к взводу Давлатяна!

– Не успеем окопаться, товарищ комбат.

Со злостью оглядев его с ног до головы:

– После боя под трибунал пойдёшь! А сейчас немедленно перекатить одно орудие в расположении комвзвода Давлатяна.

– Слушаюсь, таащ…!

Матерясь, комбат убежал дальше.

Кузнецов подошёл к командиру орудия Уханову – бывалому бойцу из балтийских моряков:

– Слышал?

– Как не слышать, комвзвод.

Уханов артиллерист был опытный, но крайне недисциплинированный. Кузнецов с ним вдоволь намучался: тот совершал все мыслимые и немыслимые дисциплинарные проступки, а отдуваться приходилось ему. Но, что поделаешь – личный знакомый командира полка Деева, начинавший воевать с ним ещё в Германскую. По слухам, тот его уже несколько раз поднимал вплоть до командира батареи и каждый раз Уханов вновь оказывался в «нижних чинах», говоря по-старорежимному.

– Приступить к выполнению приказа командира батареи!

Тот, усевшись на невысокий валик за щитом орудия и, вытащив кисет:

– И не подумаю.

Рука сама потянулась к кобуре с «наганом», но прежде Кузнецов спросил:

– Почему?

Не торопясь сворачивая самокрутку, тот ответил:

– На прямой наводке нас раскатают в блин после первого же выстрела…

– ТРУС!!!

Ярость застила глаза и выхватив револьвер, Кузнецов наставил его на своего подчинённого.

Тот, посмотрев с прищуром, мол – «кишка у тебя тонка», также не спеша прикурив от самодельной зажигалки, с достоинством ответил:

– Никак нет, товарищ… Я не трус.

Подошёл командир второго орудия Чубариков, с которым Кузнецов учился в реальном училище и, с которым же они добровольцами вступили и закончили «Курсы красных командиров». Вообще-то, это ему все прочили должность командира артвзвода – но в штабе, видать про «пророчество» не знали и сделали по-своему.

Странно, но Володька как-то нашёл общий язык с его командиром орудия. Вот и сейчас он буквально двумя словами погасил конфликт:

– Нашли время собачиться! Давай, раз комбату это так надо – я своё орудие откачу к Давлатяну. Оно и как раз поближе к нему будет.

Подумав и несколько остыв, Кузнецов согласно кивнул:

– Действуй! Уханов, не хочешь сам воевать – дай ему своих людей, чтоб побыстрей перетащили орудие и окопались.

– А кто хочет воевать? Только какой-нибудь…

Впрочем, Уханов не уточнил – какой именно «какой-нибудь».

Когда остались вдвоём, Уханов смотря на удаляющееся орудие – толкаемое двумя матерящимися расчётами, вполголоса сказал:

– Зря ты так.

– Обоснуй?

– Отсюда нам ловчее было бы танки крушить. Он же, танка – СЛЕПОШАРЫЙ!!! Нас не видит, выползает на этот пригорок – вообще пулемёты и пушки вверх. Тут и бей его в брюхо – где броня тоньше. А если обходить будет, борт подставляя – тоже хорошо получится.

Кузнецов был поражён:

– Откуда ты всё это знаешь?

– А ты повоюй с моё, командир – ещё не то узнаешь.

Потушив самокрутку и бережно высыпав остатки табака в кисет, он раздосадовано вздохнул:

- Будь у нас здесь вся батарея, мы бы этих танков накрошили – вагон и маленькую тележку.

Кузнецов хотел было побежать и вернуть орудие Чубарикова, но тут прибежал связист Святов с размотанной катушкой и сунул ему в руку телефонную трубку, из которой знакомым голосом спросили:

– Кузнецов! Ты выполнил мой приказ?

– Так точно, товарищ комбат!

– Тобой уже из штаба дивизии интересовались: мол что за му…

Минут пять выслушивая про себя не самое лицеприятное, молодой командир взвода краснел и бледнел. Наконец, он услышал:

– …После боя – если жив останешься, сниму тебя со взводных и отправлю в бригаду, в резерв.

«Но, хоть не в трибунал, – с некоторым облегчением подумал Кузнецов, отдав трубку связисту, – и на том спасибо».

…Не успел вернуться к орудию расчёт Уханова, как там – среди зарева на востоке, что-то засверкало розово и густо, какая-то туча в небе.

Балтиец тут же снял видавшую виды бескозырку с выцветшим названием корабля и убрав её в вещевой мешок, нахлобучил стальной шлем Андриана:

– В сухопутье, да ещё и в окопной войне – первейшее дело, коль собственная голова дорога. Конечно, «прямую» винтовочную пули не сдержит… А вот после рикошета – запросто!

Куззнецов, был просто заворожен этим неторопливым, обстоятельным разъяснением:

– Да ещё вот сверху то летят шрапнели да осколки – уже на излёте… Да и камнем или комом земли – подкинутым к верху взрывом, бывает так приложит по кумпалу – мозги в разные стороны. А этот шелом – спасёт твой «котелок» и всё что варится в нём!

«Откуда он всё это знает?».

Как бы прочитав мысли, Уханов ответил:

– Я эту науку ещё в «Ревельском морском батальоне смерти[56]» постиг.

Судя по отметинам на «Андриане», шлем уже не раз спасал хозяину голову и её содержимое.

Кузнецов стоял слева от орудия, в отдельном ровике, вместе с Ухановым и недавно подошедшим пожилым ездовым орудия Чибисовым. Они ощущали ногами дрожание земли, осыпались твердые комья с бруствера от слитного гула взрывов артиллерийских снарядов, сотрясающего воздух. Совсем близко видел Кузнецов разверстые ужасом черные, как влажный графит, глаза Чибисова на поднятом к небу треугольном лице с придавленным, ошеломленным выражением, видел рядом задранный подбородок и, светлые, в движении, упорно, зло считающие глаза Уханова. Все тело туго сжималось, подбиралось, точно в тяжком сне, когда не можешь сдвинуться с места, а тебя настигает неотвратимое, огромное.

– Ты что, папаша, дрожишь как лист осиновый? Страшнее смерти ничего не будет. Дрожи не дрожи – не поможет…

– Да разве не сознаю я…, - сделал судорожную попытку улыбнуться Чибисов и показал на горло, – да вот… Само собой лезет… Кабы мог я… Не могу совладать, горло давит…

– А ты думай о том, что ни хрена не будет. А если и будет – то ничего не будет. Даже боли, – сказал Уханов и, уже не глядя на небо, достал кисет, – насыпай. Успокаивает. Сам успокоюсь. Давай и ты, командир. Легче станет.

– Не хочу, – Кузнецов отстранил кисет, – котелок бы воды… Пить хочу.

Тот, понимающе:

– Бывает. Когда страшно всегда так – или пить или…

– …Облегчиться хочется, – закончил за него Чибисов.

– Ложи-ись!

Кузнецов не услышал в настигающем визге приближающегося снаряда голос, скорее почувствовал его. Ровик был слишком мал для троих. Он упал на Чибисова, Уханов, упав на него, загородив небо.

И тотчас их накрыло черным ураганом, ударило жаром сверху. Ровик тряхнуло, подкинуло, сдвинуло в сторону, почудилось, он вставал на дыбы. Тяжесть тела Уханова сбросило с Кузнецова и рядом оказалось серое, землистое, до отдельных волосков видимое, с застывшими глазами лицо Чибисова… Его, вроде отставшая от серой кожи щетина на щеках, его хрипящий рот: