Мы никогда не умрем (СИ) - Баюн София - Страница 32

Она явно надеялась, что Вик обрадуется. Вик обрадоваться не мог, и незаметно уступил Мартину, который видел в лодке просто кучу гнилых досок, а не мертвый корабль.

Он и так много мучился дурными предчувствиями и видел тревожных знаков. Ему не нужны мертвые корабли.

— Ты же вроде умеешь из дерева вырезать?

— Да… Только ремонт придется отложить. Смотри, — с улыбкой показал он в разлом.

«Вик, смотри, какая прелесть», — про себя сказал Мартин, склоняясь над лодкой.

«Это же…»

— Лисята! — восхищенно выдохнула Риша.

Пятеро серебристо-песочных, желтоглазых щенков, ничуть не опасаясь разглядывающих их детей, смотрели на них из дыры. Один, самый смелый, стал на задние лапы, опершись о борта лодки, и, к восторгу Риши, ткнулся мордочкой в протянутую ладонь.

— Риш, ты бы не трогала… И надо отойти, я думаю, где-то неподалеку их мать, а лисы в гневе, знаешь ли, ужасны, — отметил Мартин.

В эту же секунду в голове зажегся образ — стоящая на задних лапах угрюмая лиса в цветастом переднике, угрожающе сжимающая скалку. Вик, представивший себе эту картину, сдавленно хихикал, а Мартин, подумав, добавил к образу красный, в белый горошек, бантик, кокетливо прикрепленный возле острого черного уха.

— Да ты смотри, какие они славные! Наверняка их мама такая же…

Мартин сильно сомневался в славности матери пятерых детей, тем более если речь идет о лисе. Впрочем, щенок не уходил, и Мартин легко коснулся любопытного мокрого носа.

Улыбнувшись, он отошел от лодки и сел на лежащее на берегу поваленное дерево. Его крона полоскалась в воде, и кое-где еще даже не смыло листья. Вскоре к нему присоединилась Риша. Она молча вытащила из сумки термос, налила в крышку чай и протянула ему.

— Спасибо.

— Тебе спасибо. Вик, ты зачем со мной возился?

— Я же говорил, что хочу быть твоим другом. Что тебя тревожит?

— Мама сказала, что никто из мальчиков не захочет со мной никогда… просто так дружить.

— Просто так? А что мне может быть от тебя нужно? — Мартин смутно подозревал, о чем идет речь, но знания его были крайне скудны, а убеждение, что между детьми не может быть таких условностей — слишком велико.

— А я не знаю, — странно вздохнув, ответила она. — Вроде как что-то такое… неприличное, а что — я понятия не имею. Мы делаем что-то неприличное?

— Понятия не имею, — улыбнулся Мартин, касаясь кончика ее носа, как несколько минут назад коснулся лисенка.

Нос у нее был такой же холодный, но сухой. Риша рассмеялась и положила голову ему на плечо. Мартин только вздохнул — ему пришлось привыкнуть к ее непосредственности. Смирившись, он обнял ее за плечи и притянул к себе. Она опять замерзла.

…

На улице теплело. Мартин дал добро, они распечатали окно и открыли его впервые с осени. Несколько дней они потратили на генеральную уборку, перемыв всю комнату, перестирав и высушив на улице все белье. Им даже удалось достать полбанки белой краски, и Мартин побелил оконные рамы, и по просьбе Вика увековечил белоснежную чайку, когда-то нарисованную мелом на дверце шкафа.

Дом, в котором жил Вик, умирал. Зарастал хламом и грязью, пропитывался запахами гари, сигарет и алкоголя. Дом ветшал, терял облик, расползался трещинами, надломами и пятнами ржавчины. И только комната Вика выглядела жилой.

Отец стал регулярно привозить продукты. Несколько раз он даже пытался с ним поговорить, но Вик отвечал односложно, безукоризненно вежливо и отстраненно.

Вику отец давно стал не нужен. Он даже за стрижкой стал обращаться к матери Риши, которая привыкла подстригать сыновей. Он научился готовить, ухаживать за курами, скоро они с Мартином должны были засадить знакомый угол за курятником. Он начал заказывать книги в городской библиотеке через Ришиного отца.

Жизнь налаживалась.

И была еще одна тайна, о которой Мартин не говорил Вику. Там, в темноте за стенами его дома, он нашел тонкую, белую ниточку. Совсем тонкую, толщиной не больше волоса. Прямо в клубящемся мраке.

Сначала Мартин не мог поверить. Не хотел, боялся верить. Потом опустился рядом с находкой на колени, не в силах стоять.

В его темноте появилась трещинка.

Еще ничто, никогда не давало ему такой надежды, столько чистого, не омраченного ничем счастья. Это был свет, настоящий свет! Он зажегся в его темноте, и он не гас.

Тем вечером они читали сборник греческих мифов. Книга была с чердака, старая, громоздкая, с мелкими буквами. Написано было сухим языком, и Вик решил попрактиковаться в чтении сам. Спасти это занудство не смог бы даже чарующий голос Мартина и его огоньки.

— Слушай, Мартин, а ты считать умеешь?

«Тешу себя надеждой, что умею», — Мартин сидел в кресле и смотрел в огонь.

Мысли были сонными и вялыми, а голос Вика, читающего уже довольно ровно, но очень монотонно, только усугублял положение. Он старался не засыпать раньше, но в этот день Мартин почему-то чувствовал себя очень усталым. У него не было тела, которое могло бы болеть, но был разум, нуждающийся в отдыхе.

— А давай у Риши ее учебники попросим? Она мне что-то рассказывала, мне кажется, там не сложно…

«Давай, конечно. Только завтра. А сейчас нам лучше поспать…»

Вик, почувствовав настроение друга, послушно отложил книгу и выключил свет.

— Спокойной ночи, Мартин.

«Спокойной ночи…»

Сон пришел к Вику быстро, теплый и пустой. Мартин провалился в свой и уже на грани сна и яви отчаянно рванулся обратно в явь — на этот раз кошмар снился ему.

Но он не успел.

Проем, словно побеги какого-то жуткого растения, затянула вязь решетки. Он был прикован к этой решетке, так, что невозможно было отвернуться от проема. Но смотреть было не на что — клубящаяся темнота, как за стенами его дома, заливала все окружающее пространство. Только эта темнота была бордово-алой, пронизанной черными, пульсирующими сполохами.

Он смотрел на свои руки, и зрелище вызывало у него неясное, мутное отвращение. Это были руки взрослого человека. Своего отвращения он понять не мог и не пытался, но ясно осознавал. Он ненавидел себя так сильно, как еще ни разу, никого не ненавидел за всю свою жизнь. Прожитые годы давили ему на плечи и заставляли сердце биться медленнее. Что произошло за эти годы?

Он не помнил.

И где-то в этой темноте он различал тихий, беспомощный плач. Плакала девушка — сдавленно, приглушенно, словно старалась, чтобы ее не услышали.

«Скоро все закончится», — хотел сказать он.

Но не смог. Не смог сказать, дотянуться, утешить, хоть как-то облегчить ее боль. Она не слышала его, не видела, но вдруг замолкла.

— Я же просила тебя не ходить… — вдруг прошептала она. — Теперь мне придется хоронить картины…

«Я не мог к тебе не прийти…» — он по-прежнему не произнес ни слова.

Все, что он пытался сказать, вырывалось хрипом из груди. Но откуда-то он знал, что она слышит.

Внезапно наступила особенная тишина. Она словно была готова зазвенеть от напряжения, если пошевелиться или сказать хоть слово. И Мартин знал, что если она зазвенит — разразится гроза.

И тишина звенит, осыпаясь осколками надрывного, полного отчаяния крика:

— Милорд!..

Что-то мокрое и холодное коснулось его щеки. Мартин проснулся в кресле в котором засыпал. Рыбка зависла в воздухе около его лица. Он не знал, обладает ли Орест на самом деле какими-то качествами, но в этом момент Мартин был безумно рад, что его разбудили и рядом есть хоть одно живое существо.

В проеме не было никакой решетки. Его руки были такими, какими он их помнил. «Милорд»?.. Как он презирал себя в этом сне, как ненавидел, каким беспомощным и жалким себя чувствовал — разве кто-то в здравом уме стал бы обращаться к нему «Милорд»?

Кошмар пульсировал в висках чем-то ледяным и липким. Один вид проема вызывал панику вместо успокоения.

«Нет, нет, не может быть…» — бестолково шептал он сам себе, пытаясь вернуть самообладание.

Хорошо, что Вик спит, не слышит и не чувствует его страха.