Дама выбирает кавалера (СИ) - Нотт Тэффи - Страница 4

Врач колебался недолго. Поджал тонкие губы и строго сказал: «Входите».

Квартира полкового доктора представляла собой кабинет, который служил и приёмной. Между бескрайних стеллажей с книгами скрывалась ещё одна дверь, судя по всему, ведущая в более интимную часть жилища. Два окна, одно во двор, другое на улицу. Судя по всему, лазарет, если он был, то находился отдельно.

— Вера Павловна, это Роман Гавриилович Иванов, наш целитель. Тысячу раз спасал меня из затруднительных положений. — Лекарь кинул строгий взгляд на Толстого и коротко мне кивнул. — Роман Гавриилович, это Вера Павловна Оболенская…

Я сделала неуклюжий книксен, всё ещё придерживая руку, а Толстой принялся рассказывать о нашем небольшом приключении. Когда он закончил, врач бросил на меня уже более теплый взгляд. Понятно, за кого он меня принял в первые секунды. Как и повозчик. Но рассказ Фёдора Алексеевича, кажется, убедил его в обратном.

— Мадемуазель, вы позволите? — Иванов подошел ко мне, протягивая руки к плечу, обращаясь по-французски. Понятно почему, ещё один тест.

— Конечно, доктор, если вы поможете мне снять шляпку, в ней очень душно. — Отвечала я, еще и присовокупив это вежливой, насколько позволяла мне боль, улыбкой. Врач смягчился на глазах. Ага, конечно, какова вероятность, что улицам Петербурга бродит проститутка в дорогом, приличном платье, которая свободно говорит по-французски?

Когда шляпка, которая и вправду мне уже жуть как надоела, была снята совместными усилиями, Иванов, ещё три раза извинившись за неудобства, осмотрел моё плечо и вынес вердикт: вывих. Поручик топтался позади, с плохо скрываемым волнением.

— Вправлять? — Вздохнула я, уже проходившая через эту неприятную процедуру. В детстве я была весьма непоседливым ребенком, и как-то раз уже неудачно падала с дерева. Поспорили с другом о том, кто быстрее доберется до самой макушки. В тот раз вывихнутая лодыжка казалась мне пустяком по сравнению со сладким вкусом победы.

— Увы. — Кивнул Иванов. — Не могу обещать, что больно не будет.

Я кивнула. А что мне ещё оставалось? При помощи врача и суетившегося рядом поручика, я легла на жесткую кушетку, которая, видимо, служила суровому доктору, ещё и постелью. На столике поблизости лежала нераскуренная трубка и свежая газета. Понятно, от чего мы отвлекли Романа Гаврииловича.

— Держитесь за что-нибудь, так будет легче.

— Вот. — Толстой был тут как тут. Встал на одно колено перед кушеткой, протягивая свою руку. — Вот, Вера Павловна, держитесь. Как бы я хотел, чтобы вы могли отдать всю свою боль мне!

Я не сдержалась от улыбки. Поручик с отчаянным желанием мне помочь, заставлял сердце теплеть. Я с коротким «Спасибо», и правда левой рукой вцепилась в его предплечье.

— Вдохните, мадемуазель. На «три» резко выдыхайте, хорошо? — Иванов взялся за мою руку, а я мысленно приготовилась к ужасной боли, сильнее сжимая пальцы на руке Фёдора Алексеевича. — Раз, два, три!

Я вскрикнула, сустав тошнотворно хрустнул, в эту же секунду дверь флигеля со стуком распахнулась.

— Толстой! Извольте объясняться, что здесь происходит?!

Глава 3. В которой нет места правде

На пороге докторского флигеля стоял молодой человек в форме. Орлиный нос, грозно сдвинутые к переносице темные брови, тонкие губы, гладковыбритый, и волосы, уложенные по последней моде. На шее висела «Анна» — орден святой Анны в виде четырех лучей, покрытых красной эмалью, на алой ленте. Я припомнила, что видела его накануне среди офицеров Преображенского полка. От своей догадки я чуть не застонала.

— Ваше Превосходительство! — И поручик, и врач, поспешили отдать честь. Я попыталась подняться, едва слышно застонав. Иванов тут же ринулся ко мне. Поручик покосился на меня, но под грозным взглядом начальника не рискнул предпринимать каких-либо действий.

— Пётр Александрович, разрешите объяснить! — Уже совсем иным тоном заговорил Толстой.

— Да уж, будьте так добры. — Дверь за начальником затворилась, и Фёдор Алексеевич принялся уже во второй раз пересказывать наши злоключения. На этот раз, начав издалека — с того, как он проверял моё приглашение на трибуны. Пока поручик вещал, я при помощи Романа Гаврииловича всё же сумела подняться с кушетки. Говорить с начальником Преображенского полка сидя было как-то неуместно, хотя и подходящее время для того, чтобы сделать приветственный книксен я уже проворонила.

— Вот как… — Протянул Его Превосходительство, рассматривая меня не без интереса. — Роман Гавриилович, Вы закончили?

Иванов покосился на меня в нерешительности, будто что-то хотел сказать. Но когда снова обратился к начальству, то лицо его сделалось строгим.

— Я бы рекомендовал Вере Павловне содержать руку в полном покое хотя бы ещё несколько дней. И при малейшей боли обратиться к лекарю. — Я благодарно кивнула, хотя и смотрел Иванов не на меня. Странный человек.

— В таком случае, Толстой, привести себя в порядок и отправится на место несение службы.

— Есть!

— А Вы, мадемуазель, идёмте со мной. — Пётр Александрович открыл дверь, пропуская меня вперед. Я метнула взгляд на поручика. За последние пару часов он уже стал мне как родным, рядом с ним я чувствовала себя намного спокойнее. И расставаться никак не хотелось. Он поймал мой взгляд и быстро подмигнул. Пряча улыбку, я вышла из флигеля следом за высоким начальством.

Кабинет Петра Александровича оказался в два раза больше, чем вся гостиная лекарского флигеля. Но по сравнению с небольшим жилищем Иванова, тут было как-то безжизненно. Чистый стол с газетой и парой бумаг, чернильница и перо. Диван, притаившийся у стены, несколько картин, в основном на абстрактно-батальные темы. Так, как должен выглядеть кабинет, ни больше, ни меньше.

Я замерла в нерешительности посередине комнаты оглядываясь. Руку всё ещё прижимала к себе. Её теперь не терзала боль, но лишнее движение всё равно приносило сплошные неудобства. А врач ведь предписал мне держать её в покое, верно?

— Ну что, мадемуазель Оболенская. — Пётр Александрович подошёл к своему столу, указал мне на кресло перед нем, оглянулся. Как будто он тоже не знал, куда себя деть. — Для начала разрешите представиться… — Уголок тонких губ искривился. Будто бы военный считал это излишней блажью. — Пётр Александрович Толстой, как Вы уже, наверное, догадались, шеф Преображенского полка, Его Милостью. Ну а теперь, поведайте мне, кто Вы и как очутились столь ранним утром на заднем дворе этой Богом забытой гостиницы?

Я присела на край кресла и перевела дыхание. Рано или поздно этот вопрос должен возникнуть, поэтому ответ у меня уже был заготовлен. Странно, что в расспросы не пустился ни поручик, ни врач, который представлялся мне человеком строгим. Ну что же, вспомним всё то, что почерпнули на курсе актёрского мастерства и исторического этикета.

— Меня зовут Вера Павловна Оболенская. — Я ещё раз печально вздохнула. — Простите, Пётр Александрович, но для того, чтобы объяснить, как я оказалась в подворотне, мне придётся начать издалека. Дело в том, что мой отец, Павел Андреевич Оболенский, пять лет назад скончался от грудной жабы. Кроме него у меня на свете никого не было, потому на воспитание меня взяла двоюродная тётка. — Тут я в притворном волнении заломила пальцы рук и опустила глаза. — Я понимаю, что говорить о таком не принято, да просто неприлично выносить сор из избы, но… — Я прижала к губам пальцы и спустя ещё один нервный вздох продолжила. — Уж не знаю, чем я успела провиниться перед тётушкой, или Господь уготовил мне судьбу расплачиваться за грехи отца своего, но Глафира Андреевна меня сразу невзлюбила. Сначала я не понимала ничего, была рада и той маленькой комнатушке, бывшей комнаты ключницы, и благодарила свою спасительницу. Ведь без неё я бы точно умерла от голода и холода. Была рада её старым, перешитым платьям. Холодной вчерашней каше и той была рада. Но с каждым летом тётушка становилась сварливее и недовольнее, что бы я ни сделала!