В ореоле тьмы - Делон Дана - Страница 14

– Ты совсем исхудала, – тихо прошептала мама.

Было видно, что она изо всех сил борется со слезами, которые душили ее и рвались наружу.

– Не начинай, – буркнула Клэр. – Мне надо в туалет.

Она мельком взглянула на меня и, потупив глаза, пошла вниз по коридору в уборную. Мама подошла ко мне. Дрожащей рукой схватила мою кисть.

– Она пришла, Ниса… она пришла.

Мне хотелось сказать: «Ты же знаешь, что это ненадолго», однако я не смогла, глядя в ее заплаканные глаза, произнести вслух эти слова.

– Хоть бы она осталась… – будто прочитав мои мысли, сказала мама, и в ее голосе было столько надежды. Мое сердце защемило от жалости.

– Надо позвонить папе, может, он уговорит ее пойти к врачу, – продолжила она озвучивать мысли вслух.

Они пытались заманить Клэр к психотерапевту последние два года. В прошлый раз во время разговора она запустила стаканом в стенку и, хлопнув дверью, исчезла на семь месяцев.

– Давай пока не говорить ей об этом. Пусть успокоится и… почувствует себя… – я запнулась и тихо добавила: – …дома.

Мама крепче стиснула мою руку.

– Ты права. Ты абсолютно права. Давай накроем на стол, она, скорее всего, очень голодная. – Мама потянула меня на кухню и суетливо начала доставать продукты из холодильника. – Думаешь, она захочет курицу? Или лучше запечь рыбу? У нас еще есть сте…

Договорить она не успела. Из ванной комнаты послышались нечеловеческие вопли и звук битого стекла. В этот раз оцепенела мама, а я со всех ног помчалась в ванную. Дверь была заперта. Крики становились громче. Звук битого стекла не прекращался. Страх заполнил мое сердце. Сама не своя, я помчалась к отцовским инструментам и вытащила отвертку. У меня тряслись руки, лоб покрылся испариной. Очередной громкий вопль сотряс воздух, и я со всех ног побежала к ванной. «А что, если она пытается себя убить?» – пронеслось у меня в голове, и эта мысль затормозила меня. «Должна ли я позволить ей это сделать?» – спросил меня внутренний голос. Лишь на секунду я замешкалась. К горлу подступила тошнота, а зрение затуманилось. Все слилось. Но я сделала глубокий вдох и, моргнув несколько раз, приказала себе взять себя в руки. Одним движением я повернула отверткой защелку двери. И тут же резким рывком толкнула ее. Дверь с громким хлопком стукнулась о стенку. Клэр даже не пошевелилась. Она стояла, опираясь двумя руками о раковину, и смотрела в зеркало. Паутина трещин тянулась по его поверхности. Кое-где не хватало огромных кусков. Глаза моей сестры с животным безумием вглядывались в свое разбитое отражение. За моей спиной ахнула мама. Клэр резко дернулась, она наконец увидела что-то помимо себя. Она увидела меня. Янтарно-карие глаза вглядывались в мои. В них было столько терзаний и боли.

– Зачем? – тихо прошептала я непослушным голосом.

Она приподняла подбородок и еще раз посмотрела в зеркало.

– Так оно показывает действительность, – низким голосом ответила она и плюнула в свое отражение.

Мама позади меня завыла. Клэр лишь закатила глаза от ее слез. А я не могла больше там находиться. Слишком много всего навалилось на меня. Воздуха в груди не хватало. Я выбежала в коридор, схватила первые попавшиеся балетки из обувницы и пулей вылетела из квартиры.

– Беренис! – Мамин крик разлетелся по лестничной площадке.

Но я не могла вернуться в эту квартиру. Я не могла дышать в ней. Не могла смотреть на свою сестру и мать. Я мечтала быть как можно дальше от них. Потеряться в этом городе. Уйти и не вернуться. Я выбежала из здания и помчалась к ближайшей станции метро. Мне хотелось уйти из этого района, убежать из этого города. Проездного с собой не было. Я прошла через поручень за парнем, который одарил меня милой улыбкой, а я сделала вид, что не заметила ее. «Как вы живете?» – хотелось мне спросить у людей вокруг. Каково это – жить без сумасшедшей сестры? Каково это – иметь возможность выходить из дома и не получать миллион сообщений от матери? Каково это – быть свободной и делать что считаешь нужным? Каково это – быть улыбчивым и счастливым? Я села на лавочку и судорожно ловила ртом воздух. «Только не паническая атака, – думала я. – Пожалуйста, только не она». Поезд с шумом и грохотом остановился, люди в спешке запрыгивали в него. Послышался предупреждающий гудок о закрытии дверей. И неожиданно для самой себя я подскочила с места и успела влететь в вагон. Все вокруг смотрели на меня как на сумасшедшую. Опустив глаза, я нашла пустое место и села. Я пожалела, что не взяла с собой карандаш и блокнот. Рисование успокаивало. Я выплескивала эмоции и чувства на бумагу. Это было моим выходом, чтобы окончательно не свихнуться. Это было моим способом убежать из этой реальности. Я закрыла глаза и тихо спросила себя: «Чего тебе хочется, Ниса?» Мне хотелось оказаться в другом мире. В мире искусства, картин и творцов. В Париже есть такое место. Я встала и направилась к карте метро. Мне нужно было на Монмартр. И именно туда я поехала.

Помню, вышла из метро и пошла по брусчатой улице. Кроны деревьев были покрыты золотой и пурпурной листвой. Я шла, шелестела сухими листьями, вдыхая дождливый, влажный воздух. Свинцовое небо, низкие тучи ярко олицетворяли меланхолию моей души. Мне было стыдно перед матерью за свой побег, но я не могла иначе. Мне необходимо было выбраться из дома. Это были долгие семь месяцев тюрьмы. Мне не хватало кислорода в нашей просторной квартире. Я была эмоционально истощена тревогой и чувством страха. Долгих семь месяцев я смотрела на вечно встревоженное лицо матери и поникшего отца. Клэр не объявлялась, а они себя изводили. «Это моя вина», – причитала мама. В такие моменты я обнимала ее и шептала, что это не так. Что она лучшая на свете. Любящая, добрая и отзывчивая. Но что бы я ни говорила, мои слова пропускали мимо ушей. Мы знали, что Клэр утопала в депрессии. Но она отчаянно не принимала никакую помощь… Мы действительно не могли ей помочь, как бы сильно ни хотели спасти и какими бы благими ни были наши намерения. Она отказывалась смотреть правде в глаза, увидеть свою проблему, признать ее существование. И если Клэр страдала сама по себе… то я страдала вместе с родителями.

Я старалась изо всех сил быть идеальной версией себя. Контролировать эмоции и чувства. Не взрываться, не раздражаться, не злиться и не обижаться. Всегда ходить с улыбкой на лице, всегда отвечать бодрым голосом, всегда быть рядом с ними. Но порой, как в тот день, гнев и страх были сильнее. Все эмоции внутри превращались в сгусток исступленной злобы, перекрывая мне поток кислорода. Я научилась скрывать свои панические атаки. Я научилась прятать свои рисунки. Я научилась жить, не доставляя проблем. Тише воды ниже травы. Существовать. Я боялась представить, что случится с мамой, узнай она, что и младшая дочь решила заняться живописью. Искусство в нашем доме стало символом боли, страданий и безысходности. Мыслей в моей голове было так много, что она трещала по швам. А Монмартр успокаивал. Может, потому что это место принадлежало художникам? Мне так отчаянно хотелось почувствовать себя частью чего-то большего. А именно в этом районе Парижа когда-то творили и создавали историю живописи. Медленными шагами я подошла к Сакре-Кёр[14], но заходить в базилику не стала. Разговоры с богом казались мне бессмысленными. Поэтому я села на ступеньки и устремила взор на город. Самая высокая точка Парижа. Холм, возвышающийся над городом огней. Весь он был словно на ладони, лишь туманные тучи прикрыли верхушки «железной дамы». Я не помню, сколько времени так просидела. Было зябко, пальцы окоченели; из-за повышенной влажности я чувствовала, как волосы начинают пушиться. Нос покраснел от холода, щеки покрылись алым румянцем. В какой-то момент по ним полились ручьем слезы. Я не могла остановиться, они текли и текли. А я размазывала их по лицу, отчего оно сильнее замерзало.

Не знаю, что именно он там делал. Но он молча сел рядом со мной, согнул длинные ноги в коленях и оперся о них руками. Я почувствовала запах морского залива и медленно повернула голову.