Позволь мне верить в чудеса (СИ) - Акулова Мария - Страница 93

Корней говорил, глядя прямо в девичьи глаза. Видел, что она слушает внимательно, но то и дело кривится. Воспринимает ли — большой вопрос. Но если что — он повторит. Тут без сомнений.

— И упоминать твою мать я тоже права не имел. У меня нет оснований считать, что ты поступишь, как она.

— Но зачем тогда? За что? Объясните… Я же ничего…

— Ни за что. Со злости.

— Но я же наоборот! Я же наоборот хотела, чтобы… Чтобы вам легче было! Зачем вам влюбленная дурочка рядом? Я надеялась… Я надеялась, что у меня получится… Что я перестану вам докучать… Я ничего… Правда…

— Успокойся, — только притихная Аня снова потихоньку начала всхлипывать. Но стоило Корнею произнести, будто по приказу прекратила. Задержала дыхание на вдохе, посмотрела в глаза… — И выдыхай…

Внезапно вызвав позыв улыбнуться. Потому что… Даже сейчас послушная. Ну что за человек-то такой? И как с ней можно было вот так?

Выдохнула, опустила взгляд, шмыгнула носом.

— Вы не смейтесь надо мной… Я же правда хотела, как лучше. Я знаю, что не ровня вам. И знаю, что не имела права влюбляться. Вы предупреждали, чтобы… Чтобы не романтизировала. Но разве это повод насмехаться?

Произнесла тихо, глядя на его ботинки. Наверное, впервые они стояли так близко друг к другу лицом к лицу.

— Я не насмехаюсь, Аня. Прости, если тебе так показалось.

— Так а что вы хотите от меня тогда? Просто скажите? Я не понимаю. Поэтому делаю… Все время делаю что-то не то…

— Ничего не хочу, Аня. Ничего… Сядь, пожалуйста…

Чувствуя, что истерика, кажется, наконец-то пошла на спад, Корней аккуратно снял руки с ее плеч… Отметил, что она облегченно вздохнула, а у самого они моментально сжались в кулаки по инерции — наверняка слишком сильно, до боли, держал…

Кивнул на кровать…

Аня подняла взгляд… Сначала на него — все такой же, то ли еще больной, то ли уже убитый… Потом на кровать…

Замотала головой, отступая обратно в свой угол, из которого Корней по сантиметру ее постепенно вытаскивал…

Пришлось снова пускать в ход руки — тянуться к запястью, фиксировать, ждать, когда переведет взгляд уже с него на лицо.

— Я воды принесу. А ты сядь. Пожалуйста.

Повторно обращаться, стараясь делать это так аккуратно, как никогда. Будто сапер на совершенно неизученном минном поле.

Поле, на котором предстоит разговор с влюбленной в тебя, но незаслуженно тобой же оскорбленной девочкой…

И нельзя ведь сказать, что не видел эту влюбленность. Видел все. И понимал. Просто отмахивался. Недооценивал. Сопоставлял, как самому удобно, а не как есть в реальности.

Аня решилась не сразу. Не меньше минуты так и стояла, глядя на пальцы, сжимавшие ее запястье, потом выкрутила, скользнула по мужскому лицу, медленно пошла в сторону кровати, опустилась на краешек…

И впервые в жизни Корнею Высоцкому было сложно сдержать облегченный вздох, ведь он готов был к тому, чтобы подорваться на первой же мине.

Что не исполнит просьбу, а бросится в пику из комнаты, из квартиры… Из жизни. И ищи потом ветра в поле… А еще объясняй себе же — зачем тебе это сдалось…

Но она сидела. Пока он выходил на кухню за водой, пока возвращался. Вручал стакан, отмечая, насколько же пальцы трясутся, а руки слабые… Еле умудрилась сделать несколько глотков, немного расплескав. Забрал стакан, поставил на комод, повернулся к ней…

Смотревшую виновато на пол перед собой…

— Извините за истерику. Я… Я не хотела…

И тут уж сдерживайся или нет — но шумный выдох рождается сам. Аня вздрагивает, безошибочно определяя раздражение… Кривится… И готовится к чему-угодно. Это видно. Потому что вся напрягается… Хочет то ли отползти уже по кровати, то ли прошмыкнуть в дверь…

Но не успевает.

Корней возвращается в два шага, присаживается, кладет свои руки на ее колени, смотрит в глаза впервые не сверху вниз и снисходительно, а снизу и без попыток скрыть искреннее желание, чтобы все поняла. Правильно.

— Еще раз, Аня. Тебе не за что извиняться. Извиняться должен я. И ты не обязана прощать. Даже понимать. Тем более, входить в положение. Если хочешь прекратить наше общение — скажи. Я сниму тебе квартиру. Все дальнейшее взаимодействие будет проходить через посредников. Это не сложно. Решать тебе. Это первое. Второе… Я не имел права тебя оскорблять. Никто не имеет. Но ты должна четко понимать, что предложенное тем парнем — это тоже в какой-то мере оскорбление. И речь не столько о самой тачке. Каждый вправе решать, как ему нравится. Но я же понимаю, что это не о тебе. И ты тоже понимаешь…

Если первое Аня слушала, практически не выражая эмоций, то на второе отреагировала, снова хмурясь, закусывая губу, стараясь отвернуться. Потому что угадал. Для девочки, мечтавшей о другом, это было… Сложно. Но она почти смирилась. Почти.

— Третье. Не обесценивай себя. Ты красивая, умная, талантливая, работоспособная. Ты любишь свою бабушку — это видно. Ты целеустремленная. Ты очень человеколюбивая. В тебе нет гордыни. Ты ведешь себя достойно там, где другой сорвался бы. Там где я сорвался — ты ведешь себя достойно. Почему считаешь, что кому-то что-то нужно доказывать?

— Потому что этого мало…

Аня шепнула, а на глазах опять слезы, которые она пытается скрыть за улыбкой. Несмелой, натужной…

— Потому что этого мало, чтобы меня любила мама. Чтобы вы видели во мне не просто глупую девочку. Чтобы мне не предлагали… На заднем…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Аня…

Корней прервал, испытывая то, что испытывать совершенно не хочет — боль в грудине из-за девчонкиных слов.

— Что?

— Ты даже сейчас пытаешься обесценить. Зачем? Нельзя втоптать в грязь человека, если он не чувствует себя грязью. Зачем ты себя закапываешь?

— А что мне делать? Как мне жить, скажите? Просто скажите, и я… Я буду. Я не хочу больше так…

— Перестань копать в себя. Посмотри вокруг. Увидь, что вокруг есть, кому поставить поступки в вину. Не ищи все причины в себе. Их там нет. Не твоя вина, что мать не способна нести ответственность за свои поступки. Она лишается большего — она лишается тебя. Не твоя вина, что Вадим обкрутил вас вокруг пальца. Не твоя вина, что этот твой… Самый лучший… Не может одновременно думать и хотеть. Пусть начнет с первого. В следующий раз… Если он будет.

— Не будет.

Аня ответила тихо, не сомневаясь в своих словах. Корней же… Снова отчего-то захотел улыбнуться, но на сей раз сдержался.

— Не твоя вина, что я… Слишком черствый. Привык к слишком другому. Что я не умею общаться с беззащитными передо мной людьми. Что я не рискнул бы… — произнес, увидел, что Аня снова вскидывает взгляд, смотрит со страхом… И ведь самое время обрубить. Они же говорят честно, но он… Зачем-то смягчает. — Что я вряд ли рискнул бы взять на себя ответственность за то, чтобы оправдать твои ожидания. Ты слишком романтична… Для меня. Слишком молодая. Это не плохо, Аня. Это хорошо. Маленькая совсем, а уже мудрая. Ответственная. Но просто…

— Просто вам не нужна…

Аня заключила, высвобождая руку из-под мужских пальцев, потянулась к лицу, чтобы смахнуть новую слезинку.

И за второй потянулась, но застыла, потому что Высоцкий сработал на опережение. Первый приложил большой палец к нежной коже под нижним веком, собирая влагу…

— Ты устала. Тебе нужно отдохнуть. Давай завтра договорим…

И вроде бы его предложение более чем логичное, но Аню начинает крыть новая волна тоски.

— Давайте сегодня. Просто скажите… Просто скажите, чтобы не надеялась. Мне так легче будет. Пожалуйста. А то… Я же намечтаю, понимаете? Намечтаю, а потом… А потом вы снова здесь… С кем-то… А у меня сердце в клочья…

И если раньше это казалось Корнею просто досадным происшествием, то сейчас будто впервые ощутил это ее «сердце в клочья». И ведь держалась бы. Умницей держалась. В отличие от него. Взрослого. Умного. В некоторых кругах даже авторитетного.

— Ты даже когда плачешь — красивая… — и вроде бы самое время отнестись с пониманием и, главное, снисхождением к просьбе. Разумной просьбе девочки. Но Корней…