Смертная чаша весов - Перри Энн - Страница 96

Зора была так же растеряна, как и остальные.

– На полу лежал, судя по рисунку, французский ковер розово-красных тонов, и такими же розово-красными были портьеры на окнах, – рассказала она. – Были стулья с обивкой такого же цвета, но я не заметила, сколько их было. И еще был небольшой стол орехового дерева в центре комнаты, а у стены, кажется, стояло бюро. Больше я ничего не помню.

– Цветы? – быстро подсказал ей Рэтбоун.

Эшли не удержался от громкого презрительного фырканья.

– Да, были цветы, – нахмурив брови, вспомнила графиня, – ландыши. Любимые цветы принцессы Гизелы. У нее всегда были ландыши в сезон их цветения. В Венеции они выращивались в теплице, так что даже зимой в их доме стояли букетики ландышей.

– Ландыши? – задумчиво повторил Оливер. – Букет ландышей? В вазе? В вазе, полной воды?

– Да. Без воды они быстро завяли бы… Вы хотите знать, не росли ли они в горшке? Нет, их выращивали в теплице, и садовник каждый день посылал принцессе свежие ландыши.

– Благодарю вас, графиня фон Рюстов, достаточно.

Все были неприятно поражены, в зале прошелестел шепоток, похожий на шум волны при отливе. Люди в недоумении смотрели друг на друга.

Присяжные вопросительно поглядывали на графиню фон Рюстов, ее адвоката и судью.

– И это вы считаете показаниями, относящимися к делу?! – резко воскликнул Харвестер.

Рэтбоун улыбнулся и обратился к Зоре:

– Графиня, ходили слухи, что вы испытывали чувство ревности. Ваше место в сердце принца двенадцать лет назад заняла принцесса Гизела. Поэтому вы избрали такой необычный способ мести. Вы ревнуете, потому что он женился на ней, а не на вас?

Лицо свидетельницы на мгновение отразило гамму самых противоречивых чувств: протест, презрение, печаль, горькое удивление и, наконец, совсем неожиданно, жалость.

– Нет, – сказала она очень тихо. – Ничто на свете не заставило бы меня поменяться с нею местами. Она задыхалась в атмосфере легенды, которую сама же и создала. Для всех они с Фридрихом были необыкновенной, нежно влюбленной парой, окруженной волшебством наших иллюзий, мечтаний и надежд. Но она была живой, реально существующей женщиной из плоти и крови. Они с принцем были Антонием и Клеопатрой – не было лишь кобры, от укуса которой погибла Клеопатра. Именно легенда принесла принцессе Гизеле славу и положение в обществе, создала ее образ. Без этого она была ничем, фикцией. Как бы принц ни зависел от нее и ни цеплялся за нее, высасывая из нее все силы, она не могла его оставить и поэтому научилась не терять выдержки. Собственными руками создав легенду, миф о себе, Гизела навеки стала заложницей его, иссушая себя, заставляя себя постоянно носить на лице улыбку, постоянно притворяться… Я не поняла выражения ее лица, когда она стояла на лестничной площадке, но сразу догадалась, что она ненавидит принца, хотя причины этой ненависти я еще не знала.

Фон Рюстов перевела дух, но потом снова принялась торопливо рассказывать:

– Но вчера вечером после беседы с одним человеком, я вдруг поняла, что принцесса загнала себя в ловушку той роли, которую так блестяще задумала и сыграла. Мне стало понятно, почему она сломалась именно так, как только она могла сломаться. Такого самовольного заточения своего духа и своей сути я не пожелала бы никому. По крайней мере… я хочу верить, что не пожелала бы. А потом произошел несчастный случай. Принц никогда уже не смог бы быть здоровым и жизнерадостным спутником ее жизни. А это было единственным окошком в той темнице, в которую она заточила себя, да и принца тоже.

Зал молча слушал. Никто не шелохнулся.

– Благодарю вас, графиня фон Рюстов, – тихо промолвил Рэтбоун. – У меня нет больше вопросов.

Очарование исчезло, и по залу пробежал глухой ропот, похожий на надвигающийся гром. В нем были гнев и разочарование, ярость и смятение.

Харвестер что-то сказал принцессе Гизеле, но та не ответила. Тогда он поднялся.

– Графиня фон Рюстов, кто-нибудь другой, кроме вас, заметил ужас, отчаяние и смятение в этой самой любимой и счастливой женщине в мире? Или вы единственная, кто это предполагает?

– Не знаю, – ответила Зора, стараясь, чтобы ее голос не дрогнул. Она прямо смотрела на Эшли.

– Никто никогда не давал вам понять, что видел, знал или хотя бы догадывался в эти двенадцать лет о том, что за этим безоблачным счастьем и любовью скрывается трагедия? – В голосе адвоката звучал сарказм. Харвестер избегал быть мелодраматичным, так что тон его был жестоким и беспощадным.

– Нет, – сказала графиня.

– Следовательно, это будут лишь ваши слова и ваша удивительная проницательность против наших слов. Как объяснить, что именно в этот момент, когда вы даете показания как свидетель, когда вы уже морально осуждены и находитесь в полном отчаянии, вы вдруг сообщаете нам этот неправдоподобный факт?

Зора встретила взгляд адвоката Гизелы не дрогнув, и легкая улыбка тронула ее губы.

– Я первая, кто это заметил, мистер Харвестер. Но я недолго останусь единственной. Если я вижу то, чего не видите вы, то это объясняется тем, что у меня два преимущества перед вами: я лучше вас знаю принцессу и я – женщина, а женщины лучше понимают друг друга. Я ответила на ваш вопрос?

– Еще посмотрим, найдутся ли у вас единомышленники. Пока вы стоите здесь одна, – напомнил ей Эшли. – Но я благодарю вас, если не за правду, то за весьма оригинальную выдумку.

Судья вопросительно посмотрел на Рэтбоуна.

– У меня нет вопросов, ваша честь, – ответил тот.

Графине позволили покинуть свидетельское место.

– Я хотел бы пригласить леди Уэллборо, если позволите, ваша честь, – объявил после этого Оливер.

Хозяйка поместья Уэллборо прошла к свидетельскому месту. Она была бледна и порядком напугана.

– Леди Уэллборо, – начал Рэтбоун. – Вы присутствовали при допросе графини фон Рюстов…

Эмма кивнула, но затем, сообразив, что этого недостаточно, подтвердила дрожащим голосом:

– Да.

– Ее описание событий в вашем доме до рокового инцидента с принцем соответствует действительности? Это был ваш образ жизни в поместье и именно так проходили ваши вечера?

– Да, – очень тихо ответила свидетельница. – Все это… не казалось нам таким… бессмысленным, как она показала. Мы не так уж много… пили… – Голос ее замер.

– Мы не собираемся выносить какие-либо суждения, леди Уэллборо, – успокоил ее Оливер и понял, что лукавит. Все в этом зале уже вынесли суждения, каждый свое. И не только о принцессе, но и ее классе, о семье герцогов Фельцбургских и даже об Англии. – Все, что нам нужно, – продолжал юрист севшим от волнения голосом, – это знать, как вы проводили время и были ли принц и принцесса в прежних близких отношениях, о которых говорила графиня фон Рюстов, всегда вместе, но главным образом по желанию и настоянию принца. Не стремилась ли принцесса побыть одна или в обществе кого-нибудь другого, кроме принца, или он всегда неотступно следовал за ней, не отпуская ее ни на шаг, и требовал внимания?

Леди Уэллборо казалась озадаченной и ужасно несчастной. «Не зашел ли я слишком далеко?» – испугался Рэтбоун.

Эмма так долго молчала, что у него участился пульс и началось сердцебиение. Так бывает у рыболова, когда натягивается леска. Но сэр Оливер помнил, что все еще может проиграть.

– Да, – наконец промолвила свидетельница. – Я так завидовала ей… Мне казалось, что это самая прекрасная история любви, о какой только может мечтать женщина. – Она неожиданно рассмеялась каким-то нервным прерывающимся смехом, но так же неожиданно умолкла, словно ей перехватило горло. – Прекрасный принц, а он действительно был очень красив… необыкновенные глаза, чарующий голос… Прекрасный принц, страстно влюбленный, готовый пожертвовать всем, что у него есть в этом мире… лишь бы она любила его… – Глаза женщины наполнились слезами. – Затем они уехали и были счастливы в таком волшебном месте, как Венеция. Я никогда не думала о Венеции как о темнице, не думала, что в ней можно чувствовать себя несвободной или жаждать одиночества. – Она внезапно умолкла, словно горькие мысли заставили ее вспомнить нечто ужасное. – Как… чудовищно!