Смертная чаша весов - Перри Энн - Страница 6

– Значит, она не могла подстроить это несчастное происшествие? – уточнил юрист.

– Нет, насколько мне известно, это был несчастный случай, никто ничего не подстраивал.

– И вы отвезли Фридриха домой?

– Да, другого выбора не было.

– Он был в сознании?

– Конечно, а почему вы спрашиваете?

– Не знаю точно. Он мог потерять сознание, например, от сильной боли.

Теперь лицо фон Рюстов выражало неподдельное восхищение.

– Фридрих мог совершать глупости, но никогда не страдал недостатком физического мужества. Он переносил боль очень достойно, – заявила она.

– Вы, конечно, сразу же вызвали врача?

– Естественно. И прежде чем вы спросили, сразу отвечу, что Гизела чуть с ума не сошла от беспокойства.

Слабая улыбка показалась на губах женщины.

– И она ни на минуту не оставляла его одного, – продолжила она рассказывать. – Но в этом не было ничего необычного. Они вообще редко расставались; почти всегда, в каждый момент жизни были вместе. И по-видимому, он хотел этого так же сильно, как и она. Конечно, никто не может не отдать ей должного, как самой усердной и внимательной сиделке.

Рэтбоун тоже улыбнулся собеседнице.

– Ну, если даже вы не можете этого отрицать, то сомневаюсь, что смог кто-либо другой.

Фон Рюстов изящно подняла палец:

– Браво, сэр Оливер!

– Ну и как же она его убила?

– Разумеется, отравила! – Графиня удивленно вскинула брови, как будто ответ не был ясен с самого начала. – А вы вообразили, будто она взяла пистолет из оружейной комнаты и застрелила его? Да она не знает, как зарядить оружие! И вряд ли ей известно, с какого конца стреляют пистолеты. – В ее голосе снова прозвучало презрение. – Ну и доктор Галлахер, хотя он болван, но не настолько, чтобы не заметить пулевое отверстие в теле человека, который предположительно умер от падения с лошади, – добавила она.

– Доктора умудрялись не замечать, что у мертвого сломан шейный позвонок, – заявил в свое оправдание Рэтбоун. – Или что человек задохнулся, притом что он был болен и никто не ожидал скорого выздоровления.

Зора скорчила гримасу.

– Да, наверное. Не могу себе представить, как Гизела его душит; и, разумеется, она не знала, какой шейный позвонок надо сломать. И вообще, это штучки настоящего убийцы.

– Поэтому вы сделали вывод, что она его отравила? – тихо спросил юрист, сделав вид, что не замечает ее высказываний о способах действия настоящих убийц.

Зора осеклась и в упор поглядела на него сверкающими, как бриллианты, глазами.

– Вы поразительно проницательны, сэр Оливер! – согласилась она язвительно. – Да, я сделала именно такой вывод. Да, у меня нет документов, подтверждающих это. Если б они у меня были, я не обвинила бы ее публично, а просто обратилась в полицию. Ей бы предъявили обвинение, и ничего, что теперь необходимо сделать, не понадобилось бы.

– А почему это необходимо? – напрямик спросил Рэтбоун.

– В интересах справедливости? – Фон Рюстов немного склонила набок голову, словно действительно задав вопрос.

– Нет! – отрезал ее собеседник.

– О! Вы не верите, что я могла бы сделать это во имя справедливости?

– Нет, не верю.

Графиня вздохнула.

– Вы совершенно правы – я бы все предоставила на усмотрение Бога или дьявола, если у них найдется для этого время.

– Так почему же, мадам? – настаивал адвокат. – Вы же поступили так с большим риском для себя. Если не сможете обосновать ваше заявление – вы погибли, не только с финансовой, но и с общественной точки зрения. Вам, может быть, даже угрожает уголовное преследование за клевету. Вы сделали очень серьезное утверждение и широко его распространили.

– Да, но вряд ли есть смысл делать такое заявление втихомолку и частным образом, – съязвила женщина, широко раскрыв глаза.

– И все же, зачем вы вообще его сделали?

– Для того, чтобы заставить ее защищаться, конечно. Неужели это не очевидно?

– Но это вам придется защищаться. Это вы обвиняемая.

– На взгляд закона – да, но я ее тоже обвинила, и, чтобы остаться невинной в глазах мира, она должна будет доказать, что я лгунья.

Зора, по-видимому, считала, что ничего разумнее нельзя и придумать и что это должно быть ясно всякому.

– Нет, Гизеле ничего этого не потребуется, – возразил Рэтбоун. – Ей просто надо доказать, что вы все это измыслили и что сказанное нанесло ущерб ее репутации. Бремя необходимости доказать свою правоту лежит на вас. Если вы оставите хоть малейшее сомнение, Гизела выиграет процесс. Ей не нужно и доказывать, что ваши слова не соответствуют действительности.

– Перед законом не нужно, сэр Оливер, а перед миром она обязана это сделать. Вы можете представить, что она или кто другой сможет оставить зал суда, когда вопрос еще не закрыт?

– Признаю, что это вряд ли случится, но возможность такая существует. Однако она почти обязательно ответит ударом на удар и сразу же объявит о том, что вы обвиняете ее из личных мотивов, – предупредил графиню Рэтбоун. – Вы должны приготовиться к очень некрасивой схватке, которая затронет вашу личность в той же мере, в какой вы затрагиваете ее. Вы к этому готовы?

Фон Рюстов глубоко вздохнула и выпрямилась.

– Да, готова.

– Зачем вы это делаете, графиня? – не мог не спросить адвокат. Дело это представлялось странным и опасным. У Зоры было необыкновенное, бесстрашное лицо, и ее нельзя было назвать неумной. Она могла не знать юридических законов, но, конечно же, ей были известны пути мира и законы общественного мнения.

Женщина сразу стала серьезна, ее смешливость и самодовольство враз исчезли.

– А затем, что она привела к гибели человека, а он, при всех своих безумствах и потакании собственным желаниям, должен был быть нашим монархом. И я не позволю, чтобы весь мир считал ее одной из величайших героинь любви, когда на самом деле это честолюбивая, эгоистичная женщина, которая больше всех и всего любит самое себя. Я ненавижу лицемерие. Если вы не верите в мою любовь к справедливости, тогда поверьте хоть в это.

– Я верю, мадам, – ответил Оливер без всяких колебаний. – Я тоже ненавижу лицемерие, и рядовой английский присяжный – я глубоко в это верю – тоже его ненавидит.

Рэтбоун сказал это с глубоким чувством и совершенной искренностью.

– Тогда, значит, вы возьметесь меня защищать? – настойчиво спросила графиня. Это был вызов, вызов его спокойному положению, корректности, годам блестящего и такого безукоризненного и приличествующего поведения.

– Возьмусь, – ответил юрист не задумываясь. С моральной точки зрения, нельзя было не учитывать, что если дело станет рассматриваться в английском суде, то тогда – в интересах Гизелы, если она невиновна, и, что было для него важнее, в интересах закона – обе стороны должны были располагать самыми лучшими защитниками. Иначе в общественном мнении дело никогда не будет улажено. Его призрак будет являться снова и снова.

Да, разумеется, дело таило в себе определенную опасность, но это был риск такого рода, который заставлял кровь быстрее бежать по жилам и острее сознавать бесконечную ценность жизни.

В этот вечер Рэтбоун сопровождал одну свою приятельницу в театр на Шафтсбери-авеню, а потом – на обед, где присутствовало довольно много знакомых и все было в высшей степени приятно и пристойно. Пьеса оказалась очень увлекательной, полной остроумия и многозначительных реплик, игра актеров – очень хорошей, а декорации и костюмы – элегантными и оригинальными. Обед тоже был превосходным и доставил адвокату полное удовольствие. В какой-то степени это было празднование совсем недавно случившегося посвящения его в рыцарский сан, и Рэтбоун оказался в центре всеобщего внимания. Его поздравляли, было много смеха и доброго веселья, сопровождаемого немалым количеством шампанского.

Вокруг искрился и сверкал оживленный разговор.

– Замечательная пьеса, – сказала леди Уикэм, сидевшая справа от Оливера, наклонившись над столом, так что ее полные руки сияли белизной в свете канделябров. – Ужасно умная. Клянусь, я совершенно не догадывалась, какой будет конец!