Хор мальчиков - Фадин Вадим - Страница 90

Закавыка — в Раисе, а точнее — в Алике, которому бандиты будто бы включили некий счётчик. Речь идёт о карточном долге гротескной величины. Я подозреваю, что это фальшивка, но мои догадки пока не подтвердились, а время идёт, и опытные люди предрекают расправу с должником (не достану денег — с Аликом, достану — со мной, если найдут в Европе).

Первый вопрос, приходящий в голову жертве: какая им корысть? Я придумал наивный ответ, но пока не скажу его вслух, а посмотрю, что сочинишь ты. Туда же, то бишь в проигранную голову, попутно приходят и афоризмы типа “Убитый не проигрывает ничего”. Проигрывает — вдова, которую, впрочем, могут тоже пригласить на сцену — во втором акте. О, лишь сейчас сообразил, что подставляю и её.

Задумайся над этим тезисом, ведь в худшем варианте спектакля нас не станет обоих.

Только сейчас, во время письма, я сообразил, что вдова как раз и будет единственной настоящей жертвой в этой истории. Что касается меня, то я, кажется, утратил инстинкт самосохранения — настолько спокойно я могу размышлять о недолгом будущем. Я торопился оставить хотя бы какой-то след на земле — что ж, он существует: то, что я делал в институте, не прошло даром даже в самом крупном масштабе, хотя об этом извещены лишь немногие, а те обобщения, которые я хранил для себя, они записаны мною и почти готовы к печати, и Мария вкупе с Денисом сумеют опубликовать эти две работы — они знают, как и где, я предупредил. Всё-таки я жил не зря — ради, быть может, именно того, чтобы суметь спокойно поставить точку.

Вообще сожаление в таком деле может быть лишь о том, чего не успел сделать (хотя, казалось бы, и это не смертельно, потому что останутся другие люди с другими заботами, и что с того, что они не узнают обо мне? О чём ещё можно сожалеть перед уходом? Об оставшихся неполученными удовольствиях? Но я уже всё испытал, а если чего-то и не успел увидеть на свете (“увидеть Париж — и умереть…”), то и это важно лишь до момента ухода, ведь увиденного с собой не возьмёшь; если не прочёл каких-то книг, то и это не отразится на посмертном будущем. Только посчитай, сколько их уже прочитано — и что же, так и заниматься подсчётами, прикидывая, сколько концертов можно было б ещё услышать, сколько выпить водки, съесть пирожных, скольких женщин приласкать? Не приласкаешь, но ведь и не узнаешь, что не приласкал. Впрочем, я уже повторяюсь. Главное же то, что жаль лишь того, что не сделано, не оставлено другим. Жаль памяти о себе.

Ну а дальше — как получится.

После окончания всего мы с тобой, надеюсь, найдём, где обменяться наблюдениями, удовлетворяя в числе прочего и чисто академический интерес.

Обратись к Людмиле: она в курсе всего».

— Подписано — ис плеч долой? — спросил Свешников самого себя.

Вопросительную интонацию он выбрал, видимо, неспроста: скоро оказалось, что — нес плеч и не долой: у Вечеслова его ждало новое известие.

В конторе своего друга он был впервые, и многое здесь не сошлось с его представлениями. Сам район обозначался в теперешней прессе не иначе как центральный, но в глазах старого москвича был едва ли не пригородом — во всяком случае, соседствовал с заставой, а то, что Вечеслов именовал офисом, оказалось комнаткой, видимо, выгороженной из квартиры первого этажа, но — с отдельным входом прямо со двора книжного склада.

Постучав пальцем по вывеске, почему-то обещавшей организацию перевозок, Свешников заметил:

— Кто-нибудь подумает, что здесь расположен целый департамент.

— Иной департамент только названием и полезен, — напомнил Денис.

— И ты здесь — в единственном числе?

— Тамара помогает. Приходит вечерами, но ты не поверишь, я постоянно чувствую её присутствие, как — ангела за плечом. И нам вдвоём тут не тесно.

И в самом деле, в скромном пространстве кроме солидного письменного стола посреди комнаты умещался в сторонке ещё и столик поменьше, увенчанный пишущей машинкой.

— Жаль, тут нет телефона, — проследил Денис взгляд Свешникова. — Но можно звонить со двора, со склада. Тамошние ребята даже подзывают на звонки. Вот и сегодня, — нахмурился он, — позвонил Бунчик…

— Ни дня без Бунчика… Вы много общаетесь?

— Слишком. Он стал приносить дурные вести.

— Таких когда-то казнили без суда.

— Не шути. Умер Кулешов.

— Кулеш!…

«И годы будто бы невелики, а черта — вот, подошла вплотную», — подумал Дмитрий Алексеевич.

Только что он виделся почти со всем классом, и всё было в порядке, и мало ли по каким причинам не сумели прийти несколько человек: Генварёв, Кулешов…

— Мы-то считали его самым здоровым из нас, — проговорил он.

— Здоровым?.. Он пил, сильно пил, и всё ему, казалось, было нипочём. Правда, никто пока не скажет, это ли стало причиной… Он иногда «завязывал», держался месяцами… И как раз сейчас был такой, трезвый период. Знаешь, Кулеш из-за этого и с тобой не стал встречаться, не пришёл тогда вместе со всеми, побоялся, что — соблазнят. Столько старых приятелей, с которыми долго не виделся: конечно, уговорили бы на самую малую рюмочку. Плюс чаша Грааля…

— Мы, Денис, ещё не старые.

— А помрём — никто не удивится. Инфаркт к тому же дело не старческое.

— Ах, Кулеш, Кулеш…

— Детей не было, жена выдержала с ним года, кажется, три… Безумие: мать его пережила… Дай Бог ей ещё многих лет, но — какая участь! Не вдовство даже, а не знаю что… Сейчас к ней помчался Бунчик.

— Бунчик! И мы?..

— Он хлопочет насчёт всего. А ты не ввязывайся, только помешаешь.

Дмитрий Алексеевич и не стал бы ввязываться, понимая, что не поможет в хлопотах — скорее, сам потребует участия. Спроси его — и он признался бы, что не в силах заставить себя вновь оказаться в конторах, где бесправные люди стареют в очередях, чтобы выпросить милости или заплатить за бесплатное; выправив год назад бумаги на отъезд, он уверовал, что оставил эти тусклые пространства навсегда.

Не сговариваясь с Денисом, Бунчиков потом тоже велел не ввязываться и не мешать, а ждать, пока дадут поручения. Дмитрий Алексеевич не ослушался и бездействовал и даже на кладбище поехал не самостоятельно, а вместе с Бунчиковым, на его машине.

Погода все дни до похорон стояла солнечная, и только в самый их час небо нахмурилось и стал сочиться меленький, недозрелый дождичек; на кладбище, казалось, нечего было ждать иного. Свешников с грустью подумал, что ему самому, если только в мире не случится катастрофы, не доведётся быть погребённым в родной земле — за тесной оградкой, под дождиком. «Неужели кремируют? — ужаснулся он, неверующий — и всё-таки озабоченный будущим вызовом на Страшный Суд. — А если и нет, то кто присмотрит за могилкой?.. Старые мы, старые, подумать только… Скоро начнётся: станут уходить один за другим… И все там будем», — банально подумал он, недоумевая, отчего этот мотив не звучал на поминках.

«Земля — пухом», — желали покойному (но почему-то — не царствия небесного, заметил он), а после нескольких рюмок беседа стала сбиваться на посторонние темы, и Свешников, не сказавшись, ушёл.

— Куда ты делся? — только через пару дней спросил его по телефону Распопов.

Дмитрий Алексеевич не знал, что ответить.

— Не мешало бы поговорить ещё разок, — продолжал Анатолий.

— Мы в принципе всё решили, не так ли? И назначено число?

— Решили. И — назначено. Однако появились новые обстоятельства, а у меня лично — интересные соображения, и я спешу поделиться, так что не будем, как говорят новые интеллигенты, откладывать долги в ящик (злободневная тема, а?). Словом, если ты не занят, я предлагаю встретиться сегодня. На том же месте, в тот же час.

«Откажет, — понял Свешников. — Не даст денег, подлец».

Глава тринадцатая

В прошлый раз Дмитрий Алексеевич шёл на встречу с Распоповым, как на деловое свидание, неспособное ни расстроить, ни обрадовать; тем паче не ожидал он и немедленных неприятностей. Самым трудным тогда казалось решиться на унизительную просьбу; попросить денег — это был уже поступок, а о том, что могло случиться после, он не задумывался, как будто ему стала безразлична собственная участь. Но даже и задумавшись, Свешников вывел бы, что, живя теперь в другой стране и, значит, будучи другим человеком, оградил себя от многих дурных вещей. Ему и в самом деле в тот день ещё ничто не грозило, и Распопов, почувствовав, видимо, его равнодушие, повёл себя странно — так, словно им предстояло договориться, самое большее, о ремонте дачного забора или о покупке покрышек для машины, — и важная встреча завершилась в каких-нибудь полчаса.