Хор мальчиков - Фадин Вадим - Страница 83

Он содрогнулся, вспомнив.

Это, последнее, выглядело так, как невозможно было бы — никогда. Рабочие здесь не рыли могил, а на голом глинистом поле, тарахтя и напустив дизельного газу, проделывал длиннющую канаву экскаватор; чтобы устроить место для гроба, достаточно было только сгрести сверху, с бруствера, немного землицы, обозначив перемычку в общем рве. Печальные процессии брели за непотребным механизмом, пока не застывали каждая над своей ячейкой; у ближайшей — пел над гробом батюшка, за ним дожидалась очереди группа с оркестром, готовым сию минуту затрубить Шопена; следующими стояли знакомые Свешникова — без священника и музыкантов.

Тогда, в ужасе от этого конвейера, Дмитрий Алексеевич остро захотел бессмертия.

* * *

Уже несколько дней Дмитрий Алексеевич гостил в Москве, а Мария не вспоминалась ему, словно принадлежала только германской его жизни, и когда всё-таки случилось, вовсе без повода, произнести про себя её имя, то в первый миг почудилось, будто он позвал незнакомого человека. Лишь спустя необъяснимую секунду его будто обожгло изнутри: он ужаснулся самому себе, посмевшему отвлечься на суетное, отставив в сторону то единственное, что теперь, быть может, составляло смысл всей оставшейся жизни. Это был настоящий удар, и Дмитрий Алексеевич едва не бросился из дома наружу, как был, чтобы немедленно помчаться на вокзал или в аэропорт — только бы поскорее увидеть её и просить прощенья.

Между тем обратный билет давно лежал в кармане, и дата была известна, и дня отъезда ещё нужно было дождаться.

Чуть позже, успокоившись, он попытался разобраться в себе — и понял совсем не всё, оттого что можно было подумать, будто останься он в Москве навсегда, то и не испытал бы сожаления о давно оборванном романе, а лишь когда-нибудь, после случайного известия, светло позавидовал знакомой женщине, живущей по-своему в благополучной стране. Однажды ему уже пришлось разойтись с нею на годы — и что ж, это не вызвало других катастроф, и сам он не затосковал пуще, не слёг, не запил, словно кто-то его выручил, вовремя обнадёжив, или он сам словчил, подсмотрев на последней странице счастливый конец. Теперь, оглядываясь, Свешников воображал, что его и её существования даже в то потерянное время шли рядом, наравне, будто бы не нуждаясь в слияниях, хотя из-за этого одно из них могло протянуться в бесконечность, а другое — иссякнуть, ничего не изменив; заинтересованные очевидцы ждали иного, такое параллельное движение в действительности могло бы многократно отразиться на отношениях с близким людом, однако странным образом — не отразилось.

Ненастоящая его жена, Раиса, давно вела себя так, словно ей застила занавеска; однако Мария казалась ей не соперницей, а лишь — возможной помехою. До сих пор всё шло по плану Раисы; впрочем, это «всё» пока сводилось к случаю с карточным долгом: замечать другое Свешникову не хотелось. Но так же мало он знал и о Марии. Долгое время она что-то утаивала от него, а он, даже подозревая несчастье, стеснялся спрашивать; ждать откровений от неё самой не приходилось. Пару раз, когда слишком уж пришлось к слову, он всё же пытался расспросить понапористее, но Марии удалось отвечать то резко, то рассеянно и невпопад, так что он даже усомнился: а была ли девочка?

Девочка — была.

Он содрогнулся: теперь, когда так легко оказалось не думать о самой Марии, впору было спросить себя: а была ли женщина, не выдумал ли он её в какой-нибудь особенно одинокий день?

Вряд ли, думал Дмитрий Алексеевич, у него даже при большом желании получилось бы сочинить всю историю с первого слова; проще было, припомнив любую пережитую сценку, продолжить её в воображении так, чтобы растравить душу. Видимо, женщина всё-таки — была, и теперь следовало только догадаться, когда ж её заменил выдуманный образ: вдень знакомства, в аэровокзале, перед тем как разлететься каждому своим путём? возле его дома, после чудесного приземления во Внукове? или всё-таки в Германии, когда их угораздило неправдоподобно сойтись в одной точке случайной для обоих страны? Многое он мог бы уверенно счесть выдумкой, оттого что не с чего было и самолёту садиться на не объявленный заранее аэродром, и Марии по дороге к заждавшейся дочери забираться в постель незнакомого мужчины, да и самой судьбе — устраивать рассыпавшейся паре заграничные путешествия. В этом случае из действительности выпадали не только новые свидания с Марией, но и она сама; нечаянное знакомство с нею в фойе кинотеатра, где пришлось скучать в ожидании сеанса, становилось плодом уставшего воображения.

Женщина, разглядывая афиши и фотографии на стенах, приближалась к нему, устроившемуся в уголке и от нечего делать уже приготовившему слова, способные её задержать. Он и задержал, и наказал себя лишними заботами.

Случайная посадка на ближнем аэродроме теперь виделась Дмитрию Алексеевичу трюком, уместно вставленным им в сценарий; произойди она в действительности, зазвать к себе малознакомую попутчицу было бы непросто. Он и не надеялся: скорая сдача порядочной женщины была неправдоподобна — да мало ли что может прийти на ум заинтересованному сочинителю…

Он замялся, прощаясь с нею у входа в метро и вовсе не желая отпускать навсегда.

— Последняя прямая, — неоригинально обозначил он близость дома, и Мария произнесла в ответ тоже что-то необязательное.

Потом она вдруг обронила, что дочери, наверно, ещё нет дома, и Свешников ловко ухватился за подсказку, предлагая чаю и кофе — передышку в пути.

— Да что вы, — глядя снизу вверх, ласково отказалась она. — Мы с вами разыгрывали совсем не такую пьесу.

— Древнюю трагедию. С хором.

— А теперь хотите — водевиль… Согласиться на такие крайности — верный провал.

— Есть логика сюжета. Посмотрите, как подстроена подмена аэропорта — явно неспроста. Значит, не пройдёт бесследно. Или же надо её вычеркнуть и лететь ещё раз.

— Не дай Бог. Видно, вы ещё не почувствовали, как устали — не от полёта, а — за все эти дни. А ведь впереди — новогодняя ночь…

— Кто знает, что там, впереди?

— Смотрите, не накликайте… Ну, прощайте, всё ж. С наступающим!..

Такой скучной развязки Свешников не хотел бы, но и замена её в воображении постельной сценой завела бы в тупик: не стоило свеч придумывать лёгкие победы на всяком ровном месте. В действительности он согласился бы не меньше чем на очевидную перемену судьбы, и тут не могло найтись момента удобнее переезда в Германию, из-за которого Дмитрий Алексеевич навсегда оказался одним среди чужих (вовсе не аборигенов, а — соседей по общежитию), не находя, с кем перемолвиться задушевным словом: тут и стала бы великой радостью встреча с давнишней любовницей. Поначалу на неродной земле только и оставалось бы, что придумывать истории, оттого что не так просто свыкаться со внезапной зыбкостью своих ощущений: будто не узнавая сам себя, он часто думал бы невпопад и держался неуверенно, как в тёплом пруду с плохим — со стёклами и железками — дном, где хотя и приятно барахтаться в ласковой водичке, но кажется невозможным когда-нибудь ощутить почву под ногами, постоять, — лишь там ему могли понадобиться небылицы.

«Над вымыслом слезами обольюсь», — припомнил он.

Глава одиннадцатая

Никакие события, считал Дмитрий Алексеевич, не имеют конца, а продолжаются в будущем; всякое из них влечёт за собой другие, но какие и как — заранее не угадать. Мария же видела, напротив, как иной раз что-то и в близких днях пропадает бесследно. Происшествие в аэропорту, где сотни людей были в отчаянии и озлоблены, свело её со Свешниковым (возможно, для того и было устроено, чтобы свести); такой пролог мог бы предвещать необыкновенную судьбу — она и оказалась невообразимой, только совсем в другом смысле: нежданная беда уничтожила всё, чем Мария жила до сих пор, и сюжет с дорожным романом забылся как ничтожная банальность; порвав со всем и со всеми, она хотела одного — исчезнуть, но не знала как. Её воли не хватало ни на то, чтобы жить, как жилось, ни на решительные шаги, и так могло бы длиться до умопомрачения, не вмешайся, наконец, посторонние силы.