Хор мальчиков - Фадин Вадим - Страница 64

Замешкавшись в классной комнате и оттого думая, что выходит на улицу последним, Свешников неожиданно столкнулся с нею в дверях; она торопилась, видимо, догоняя своих, но тут безнадёжно махнула рукой и, остановившись, начала с банальности:

— Как поживаешь?

Он не знал, что сказать: отвечать всерьёз было глупо, а отшучиваться не хотелось.

— Неужели наши женщины не делятся новостями? — пробормотал он.

— Где они, эти новости?

— Вот и ответ!

Раиса всё ж имела в виду не местные сплетни, а весточки из России. Но Дмитрию Алексеевичу давно ничего не приходило.

— Выход один: написать самому себе, — он постарался, чтобы это не прозвучало серьёзно. — Представь, таким путём можно получать письма от самых неожиданных людей.

— От Бонапарта из шестой палаты…

«Напрасно я манкирую перепиской с Митей Свешниковым», — подумал он.

—.. хотя я предпочла бы — от Алика.

— У меня нет выбора: мне-то он не напишет, — совсем без огорчения проговорил Дмитрий Алексеевич; огорчался он раньше, когда видел, что жена старается отдалить от него мальчика, именно — отдалить, поняв, что момент сближения уже упустила. Поначалу Раиса не ждала, что Алик, росший в женской среде (проводивший будни у одинокой тётки, а выходные — с матерью), сразу потянется к неожиданно появившемуся в доме мужчине. Ей бы этого отчаянно не хотелось, но пока она разобралась что к чему, исправлять положение мирным путём стало поздновато, и в ход пошли без разбору и заочные, на ушко сыну, напраслины, и обыкновение из-за каждого придуманного ею же пустяка выговаривать мужу, не только не стесняясь Алика, но и нарочно дожидаясь того, чтобы начать сцену. Дмитрий Алексеевич пытался было заранее отвлекать Раису, чтоб избежать нечаянных срывов, но скоро понял, что её поведение хорошо продумано и что как раз его осторожные возражения вредят ему больше всего.

Постепенно сделалось так, что в их семье оказалось не три человека, как поначалу, а два плюс ещё один, что было совсем не то же самое, а спустя незаметное время её, семьи, не стало вовсе; про общение с пасынком пришлось забыть, и Свешников благодарил судьбу за то, что они не успели привыкнуть друг к другу.

Через несколько лет, когда Свешников навсегда уезжал из России, Алик попрощался с ним на вокзале так, как мог бы — с неблизким знакомым: коротко пожал руку — и отошёл в сторону; посторонний свидетель, наверно, не догадался бы об их недолгом родстве.

— Странно было бы, — сказал теперь Дмитрий Алексеевич, — если б Алик вдруг вздумал писать мне: до сих пор он ни разу не передал и поклона.

— Наоборот, было бы только естественно, — возразила Раиса. — Мальчику может понадобиться мужской совет.

— В письменной форме? Она больше годится для прошений. Мы в телефонный век не так просты в переписке, как наши деды.

— Сколько прожил твой дед?

— Который? Впрочем, сейчас живут дольше.

Они подходили к остановке, и трамвай обгонял их.

— Что, поспешим? — спросил Свешников. — Следующий придёт бог знает когда.

— Ты обычно не ездишь.

— Погода хороша — давай прогуляемся?

Он не ждал, что Раиса согласится, но она тотчас, как ему показалось — почти обрадованно, свернула к парку.

— Не представляю, — со смешком сказал Свешников, — чтобы отец в моём возрасте побежал бы за трамваем, сел на ходу…

— Хочешь сказать, — поддела она, — что ты — в лучшей форме? Он что, был дряхлым?

— Просто не мог себе этого позволить: негоже профессору скакать.

Раиса не ответила, а Дмитрий Алексеевич не продолжил, и они шли молча, пока не ступили на главную аллею, совсем не такую оживлённую, как утром. Школьники давно разъехались по домам, пожилых любителей прогулок что-то не было видно, и только две юные мамы брели вдалеке со своими колясками. Свешников подумал, что вот она воочию, точная модель его бытия: что-то постоянно происходит где-то на соседней улице, а то и в другом городе, а сам он обречён оставаться в одиночестве среди деревьев, из-за которых никто не выступит, чтобы попросить закурить, — в безопасном одиночестве. Раису как спутницу он не ставил ни во что.

«Да, да, и за трамваем побегу, — пришла и задержалась неожиданная мысль, — и ни на что не жалуюсь, а ведь я — смертен… Так и уйду — здоровым?»

Только через несколько минут, когда Дмитрий Алексеевич успел позабыть, о чём они говорили, Раиса вдруг продолжила:

— Твой Литвинов мечтает быть профессором и здесь.

— Положим, он им и в Союзе не был. И почему — мой?..

— Ну доцентом.

— С его успехами в немецком он и ассистентом не станет.

— Что ни говори, а нас учат по-дурацки.

— Пока нам за это платят, никуда не денешься.

— Вот если б Алику платили такую же стипендию…

— Он сдаёт квартиру. Нашу квартиру, — сухо напомнил Дмитрий Алексеевич. — Бедняком его не назовёшь.

— Когда он переедет сюда…

— Потеряв такой лёгкий доход? Нереально, я думаю.

— Вот вы где разгуливаете! — раздался за их спинами весёлый голос Бецалина.

— А вы всё по нашим следам, — погрозил пальцем Свешников. — Я-то думал, что ухожу последним, боялся, что сторож запрёт меня до утра.

— С такой дамой? Немедленно вернитесь, оба, пока там открыто, а потом — пусть запирает. Знаете, меня однажды тоже заперли, но — в магазине рабочей одежды, в обеденный перерыв и — одного.

— Вы, я смотрю, запыхались, нас догоняя.

— Не мальчик я, не мальчик.

— Мы как раз о мальчиках говорили, о детях, — поспешно ввернула Раиса.

Дмитрий Алексеевич поморщился: ему не понравилось такое возвращение к теме — единственной общей, оставшейся у них.

— Я помешал, — вздохнул Бецалин.

— О чужих детях, — уточнил Свешников.

— Не помешали, — успокоила Раиса. — Как видите — о чужих. А о своих — не сейчас, потом. Заводить такие разговоры никогда не поздно.

— Усыновлять? Не советую.

— Вы, Альберт, попали в точку, — рассмеялся Свешников. — Так-то вы читаете мысли?

— Стоп, стоп. Я ведь, вспомните, предупреждал когда-то: я не… не мыслечтец? Так?

— Мыслечей, скорее.

— Если на то пошло — мыслечист. В любом случае это не мой профиль — если о нём вообще можно говорить серьёзно. Наша наука до этого не дошла.

— Кстати, мы вчера оборвали забавный спор о вашей науке, да так к нему и не вернулись. Не продолжить ли?

Раиса встрепенулась — видимо, собираясь возразить, — и Дмитрий Алексеевич помахал перед лицом рукою:

— Не сейчас, не тут — на сон грядущий.

Обычно он допоздна засиживался в том углу своей каморки, который гордо именовался им кабинетом: сначала — за немецкими уроками, а ближе к ночи — казалось, безо всякой цели, что-то припоминая, словно листая свой никогда не существовавший дневник, и выписывая оттуда забывшиеся разрозненные фразы — то, что нечаянно приходило в голову в какие-то особенные минуты московской жизни и о чём тогда не хватало времени подумать как следует. Из этих беспорядочных заметок постепенно складывалось кое-что путное, стоящее размышлений, отнимавших у него многие вечерние часы. Но в последнюю неделю ему не сиделось взаперти. Он выходил в коридор, на кухню, и тогда на звук шагов выглядывал Бецалин, ещё не ложившийся; делать нечего, приходилось или ставить чайник, или доставать из холодильника пиво. Застольной беседе не пристало быть торопливой, и два соседа расходились только далеко за полночь, когда один из них всё-таки спохватывался: завтра рано вставать.

— У нас нездоровый образ жизни, — заметил вчера Бецалин. — Спим по пять часов…

— Организм, однако же, не протестует, — не согласился Дмитрий Алексеевич. — Только он один и знает, что для него хорошо, а что — нет.

— Что русскому здорово, то немцу смерть.

— К месту сказано. К месту жительства. Интересно, вы говорите это как врач?

— Отчасти. Тем более что в нашей пёстрой среде всегда найдётся кто-нибудь, кто сочтёт эту поговорку неполиткорректной.

— Почему — «тем более»?

— Врачу, наверно, легче объяснить прописные истины, естественнее заговорить и о наследственности, и о традициях в быту, об уровне существования и выживания…