Борьба на юге (СИ) - Дорнбург Александр - Страница 20

Около полудня 11-го января стало известно, что наш эшелон скоро отправляют далее. Действительно, в два часа дня, поезд все же тронулся. Ехали мы медленно, с большими остановками на станциях, иногда часами стояли в поле, ожидая открытия семафора и только ночью 12-го прибыли в Полтаву. Поезд дальше не идет, дорога перекрыта, возможно, там уже красные! Эшелоны с казаками будут ставить на запасные пути, вероятно чтобы там их агитировать, перековывать в большевиков.

Еще во время этого переезда, нас поражало одно чрезвычайно характерное явление, а именно: на станциях и даже полустанках наш поезд буквально осаждали пронырливые рабочие, проникали в вагоны, заводили знакомства, вели скользкую агитацию, а при торможение, начали на ходу выпрыгивать из вагона, напутствуемые соболезнованием, сочувствием и оханьем наших радушных хозяев.

Глава 9

Нас высадили с вещами в чистое поле. Ё-мое, приехали! Полный трэш, угар и содомия, впереди еще треть Украины, еще и с тяжелым грузом, пешком не потопаешь! К тому же идти сейчас необходимо крайне осторожно, как по минному полю! Что делать? Все планы летят козе в трещину! Было около десяти часов вечера, когда мы, стоя у полотна железной дороги, в полукилометре от станции, с унылой тоскою молча наблюдали, как медленно удалялся наш поезд, пока его не скрыла ночная мгла.

Сделалось жутко и мучительно грустно. Резкий, порывистый, холодный ветер, взметавший сухую пыль и пронизывавший насквозь, еще более усиливал тоскливость настроения. Мои спутники приуныли и, видимо, пали духом. Отчаяние одолевало нас. Перед нами, казалось, было всего два выхода: незаметно пробраться на станцию и там пытаться ожидать прихода поезда или эшелона и с ними ехать дальше, или же — отправиться в город, переночевать где-то там на окраине, а затем пешком или на подводе обойдя Полтаву, опять выйти на железную дорогу. Поездка в Полтаву нас никак не привлекала.

Ходили слухи, что там зверски хозяйничает очередной военно-революционный комитет. Вечно пьяные мартышки! И тем, кто этого не понимает, приходится тяжело. Едущие пассажиры подвергаются тщательному осмотру, а все подозрительные арестовываются. Обычно обыскиваемых раздевают до гола, как мужчин, так и женщин. Золото, деньги и особенно николаевские кредитки сразу конфискуются. Платье, обувь, даже туалетные принадлежности отбираются по грубому произволу, смотря, что кому понравится.

Красногвардейцы, взбесившиеся гомункулусы отечественного производства, тут же откровенно примеряют на себя шубы, обувь, шапки, что не подходит — отдают, что приходится в пору — забирают. Считай, что "приподнялись пацаны"! Вздор и дилетантство! В общем, несчастных пассажиров обирают с откровенным цинизмом и совершенно безнаказанно. О протесте нельзя и думать, а для ареста достаточно самого малейшего подозрения.

Все это горькие плоды трех первых Декретов Советской власти. Когда я учился в школе, у нас особое внимание уделялось декоративным Декретам "О мире" и "О земле", но стыдливо умалчивалось о касающихся всех и каждого третьем декрете "О грабеже". Согласно этому Ленинскому Декрету, под предлогом помощи фронту, стихийно созданным группам добровольцев позволялась отбирать у "эксплуататорских классов" деньги, ценности и теплые вещи. Как Вы понимаете, до фронта ничего из награбленного не доходило.

В силу этих соображений, первой вариант со станцией отпадал. Второе решение — остановка в городе, в известной мере также было сопряжено с опасностью, при условии, что так же и Лозовая уже в руках красных. В конце концов, мы остановились на том, чтобы эту ночь провести на станции и за это время разузнать о местонахождении ближайшего парома через Ворсклу, выяснить название деревень в восточном направлении и рано утром, на рассвете, отправиться в дальнейший путь пешком. С целью избежать возможных сюрпризов, на разведку станции пошли Сергей Щеглов и наш прапорщик Милевский, как самые молодые и зеленые. Попытка не пытка? Тем более в нашей ситуации!

Остальные, усевшись у дороги, рядом с багажом и, кутаясь от холода, с нетерпением ожидали их возвращения. Время тянулось ужасно долго. Уже в душу закрадывалось сомнение, а богатое воображение рисовало мрачные картины, как вдруг шум приближающихся шагов вывел нас из этого состояния, заставив насторожиться. Оказались — наши. Они обошли станцию, проникли внутрь, публики там ни души, здание не отапливается и не освещается, за исключением телеграфной комнаты.

Переговорили со сторожем-стариком, но тот на вопрос — когда будет поезд, махнул только рукой, сказав:

— Когда будет, тогда будет. Все ходют и спрашивают!

На замечание — отчего же нет публики, старик сердито ответил:

— А кто же тут в холоде ждать будет, все идут в харчевню и там сидят, а не здесь.

Однако главный вопрос: какая власть сейчас в городе — большевики или нет, остался у аполитичного старика невыясненным.

Обсудив сложившееся положение, пришли к выводу, что ночевкой на станции, мы можем лишь обратить на себя ненужное внимание и вызвать подозрение первого же встречного патруля. Идти в многолюдную харчевню, нам тоже казалось опасным. Следовательно, приходилось ночь провести где-нибудь в городе, заночевав на постоялом дворе или гостинице. В последнем случае я, если бы оказалось нужным, мог предъявить свой документ "уполномоченного властей по покупке керосина", а остальные- солдат, командированных со мною для сопровождения грузов. Порешив на этом, мы все же осторожно двинулись в ночной город, ориентируясь на его тусклые, мало заметные огни.

После получасовой ходьбы мы достигли окраин Полтавы. Зима, ночь, сгинуть проще простого. Дальше пошли медленно, с остановками. Никакого уличного освещения здесь не предусматривалось. Прохожие встречались редко и боязливо нас сторонились. Город был погружен во мрак, видимо все спало, и тишина ничем не нарушалась. Начали искать для себя пристанище. Всюду, куда мы ни стучали, боязливо с рассчитанной предосторожностью полуоткрывалось окно или дверь, высовывалось заспанное лицо с всклокоченными волосами, внимательно осматривало нас, а затем всегда следовал убийственный ответ: "комнат нет, все занято!" и без дальнейших объяснений отверстие опять плотно запиралось.

Мы начинали отчаиваться при мысли, что всю ночь нам предстоит бесконечно блуждать по незнакомому городу в поисках приюта. Неужели же все так переполнено, что нигде нет ни одной комнаты — думали мы. Невольно явилась трезвая мысль, что, быть может, просто своим внешним видом, мы пугаем сторожей и они, боясь пускать в гостиницу ночью такую компанию, отказывают нам.

Мы решили тогда испробовать новое средство. Сбросив свой старый плащ, носимый мной сверху для маскировки, я в буржуйском виде, оставив остальных в стороне, подошел к весьма солидному зданию с надписью "Гостиница-пансион", куда раньше мы не решились стучаться. К моей великой радости, ответ был удовлетворительный.

— Но, со мной, — сказал я — четверо солдат, командированных за продовольствием. В дороге они износились, сильно загрязнились и в крайнем случае их можно поместить и на кухне на полу.

Не особенно охотно, но сторож, самого нелепого и взъерошенного вида, все еще не проснувшись, согласился нас впустить. По моему знаку, ввалилась и вся наша дружная компания, не на шутку перепугавшая сторожа, в душе вероятно, уже проклинавшего себя за то, что согласился на мою просьбу.

Гостиница была небольшая, но чистая, принадлежавшая двум, довольно еще молодым сестрам — полькам. Мне отвели достаточно просторную, не лишенную даже некоторого комфорта комнату. Сережа и прапорщик отправились на кухню. Там они разбудили кухарку, быстро завоевали ее доверие и не прошло полчаса, как я был приятно поражен, увидев Сережу, тащившего шумно кипевший пузатый самовар, пускавший тонкие струи кудрявого пара, а следом за ним, с охапкой дров, шел важно наш бравый прапорщик, начавший тотчас же возиться у печки и старательно раздувать огонь.