Я тебе не ровня (СИ) - Шубникова Лариса - Страница 18

Шумской-то об Арине тосковал, слов нет, но и вырваться не мог. То спор удельный решить, то помочь, то разнять забияк, что схлестнулись не вовремя, едва не помутившись разумом от непосильной работы.

Одним вечером заехал в Савиново Демьян. Каурый нес его не шибко, будто давал роздых хозяину.

— Дёмка, случилось что? — не ждал Шумской в такое-то время.

— А это как сказать, Андрюх… — веселый приятель его нынче был печален, да и того хуже — в какой-то яростной отчаянности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Садись, нето. Квасу будешь?

— Давай. Лучше б бражки, но не ко времени.

Пока холоп нес угощение, приятели расселись на скамье возле больших хором Шумского. Молчали оба. Андрей не торопил Дёмку говорить-то, видно чуял — нелегкая будет беседа.

— Просватали.

Шумской едва не вскочил с лавки! Кого? Кому? Аришку?!!! Потом охолонул маленько.

— Кого? — а голос, все одно, осел, подался в хрип.

— Наталью мою, — Демка стянул с чубатой башки шапку, ткнулся в нее лицом и замолк.

— Дём… — и что тут скажешь?

— Дём, Дём… Андрюха, ведь любил я ее и она меня! Моя была… А вчерась смотрит на меня глазами своими голубиными и эдак-то говорит: «Прости, нето. С тобой-то только печали, да бесчестье. Замуж не возьмешь, не того я чину, а я детей хочу и чтоб в роду меня поминали добрым словом, не плевались». И вот скажи мне, Андрей, это ж какая тварь придумала, чтоб жениться на сословных?! Ежели так — то и жить надо кучками. Чины к чинам, а славники к славникам. Чтоб не видеть никого, окромя своих. Инако, встретишь вот такую, и вся душа в лохмотья.

Шумской аж лицом потемнел. И что ответить, коли сам по уши влип в простую славницу, а?

— Демьян, ежели любишь — бери в жёны. Не согласится — умыкнем. Помогу. А отец тебя погонит, у меня жить оставайтесь.

Дёмка аж брови вознес.

— Чего удумал, Андрюх? Я отцу слово дал, что обвенчаюсь с ровней. Род наш дюже молодой, седьмого колена даже нет. Укреплять надоть. Я детям что оставлю? Шапку свою, да меч ржавый? Деду Фролу только наследную грамоту* дали, а тут я Наталку, мельникову дочь приведу? Эх… Она и сама уж поняла, что выгоды от меня с гулькин хрен. Отворотилась.

Оба задумались и каждый о своем. Беда-то одна, а вот причины разные.

— Андрюх, а Аринка-то рыжая меня утешала, сама чутка не рыдала. Чудная деваха!

Шумской чуть с лавки не сверзился, вот ей Богу, измысливал, как разговор на Арину перевести, а тут на тебе — подарочек.

— Чем же чудная?

— Непростая. Понятная, ан все одно — не славница. С пониманием и обучена. Ох, ты ж не ведаешь. Тут мне мать сказывала, Аринка-то вора споймала, приказчика нашего. Сочла сколь зерна надо и матери донесла, а та уж и почуяла воровство. Так ить поймали! Возил втихушку продавать на Богуновском торге через Еремея Мясоедова. Батька осерчал, велел виру платить и погнал с места. Мать Аришку благодарила, новую одежку справила, а рыжая будто без внимания. Вот ответь, какая девка будет нос воротить от обновки? А эта… Так и сидела со мной, уговаривала не сердиться на Наталку. Грит, она тебя, Дёма, пожалела, не стала обездоливать, да благ лишать.

— И что ж…так и оставишь Наталью?

— А ты бы не оставил, Андрей? Тебе-то еще нужнее родовитая жёнка. Раз — что полукровок, два — родители твои не венчаны, три — мать холопка. Да ты-то найдешь! Плевал ты на любовь и всю эту дурость. Присмотришь побогаче и возьмешь за себя, — Дёмка понурился, плечи широкие согнул, ликом осунулся, вроде как постарел.

Правда всегда колет больно… Шумскому до того муторно стало, хоть вой, но себя сдержал. Не тот был парень, чтоб кидаться в отчаяние.

А вот Дёмку пришибло. С того и сидели до темного неба на лавке, квас пили и говорили про все — и про девок, и про участь боярскую, пока Демьян домой не засобирался.

— Прощай, нето, друг. Вот не знаю, как у нас с тобой судьба повернется дружка к дружке, но посула твоего век не забуду. Правда чтоль, помог бы Наталку умыкнуть и у себя в Савиново спрятал? — Шумской кивнул, кому ж слова-то нужны. — Эх… Знай, сармат, я те еще аукнусь. За все. А боле всего за разговор душевный.

Обнял Шумского накоротко, взлетел на каурого, тронул послушного коня коленками, да и утёк в свой удел. А Андрей уж позже, сидя на лавке в ложнице, затосковал, обхватил головушку ладонями и пропал в черных мыслях.

Утресь — страда, вечер — тоска. И так до самого конца пахоты-посева. К тому, как все дела были сделаны, устроили пир на боярском подворье. Андрей не пожалел ни медов сладких, дорогих, ни бражки. Отметили с размахом! А на другой день аккурат именины воеводские. Пришлось нарядиться, взять двух ратников для пущей важности, и ехать.

День с утра дождем сочился. Морось висела вокруг, будто туманом обдавала. Для урожая самый раз, а для человека — так себе. С того Андрей прихватил кожаный мятель*, чтоб урону для дорогого кафтана не произошло. Сам бы такой дуростью не страдал, да у воеводы люд чинный собирался, чай встречали по одежке. А промеж этого умысла, был еще один поважнее. Хотел Шумской после именин заехать в Берестово. Вот не смог себя отговорить от Аришки, не выкинул из головы ясные глаза, а потому рвался к ней. А мятель…Ну какому ж парню не охота перед девкой пройтись-похвастаться? То-то же!

Миновали развилку с Берестово, да и поехали малым-то отрядом по лесной дороге. Тучки низкие, морось, прям в мысли Андреевы. Беспросветно и муторно. Малое время спустя увидели впереди отрядец конный. Шумской-то сразу признал — берестовские. Толклись на дороге, орали.

— Шкуру с тебя спустить мало, лиходей! — голос боярыни Ксении схож был с рыком. — Кому приказывала намедни проверить возок? Ай, не тебе?!

Подъехали и узрели: конно шли боярин Аким с сыновьями, а на возке устроились боярыня с Машкой и … Андрей встрепенулся, увидев косу золотую. Никак, Аришка?

Дед Михаил кутал сверток под кафтаном нарядным, а Арина сидела рядышком, мокла под моросью. Возок-то переломился по оси, с того и ругань и крики.

— Ксюша, перестань. Ором-то не поможешь. Не приедем ко времени, отец осерчает. Давай-ка, иди ко мне на конь, — боярин Аким тянул руку к жене. — Фадя, сажай Машку и прикрой от дождя-то, голова твоя пустая! Ратные, у кого мятель с собой? Ась?

Ратников было пятеро, и токмо один додумался взять.

— У меня, боярин, — усатый Архип подал голос.

— Так-то. Сажай Аришу или Михаила Афанасьевича.

Андрей коня подстегнул, подъехал ближе, и услышал Аришин голосок:

— Деду сажай, Архип. Дай те Бог. Я уж как-нибудь, — а потом старику. — Деда, ты книгу-то береги. Боюсь, чернила размоет, и подарок твой пропадет.

— О, Андрюха! И как мы сошлись-то ко времени, — боярин, увидев соседа, одной рукой приманивал к себе, другой держал жену в седле. — Ты при одежке? Хватай Аришку и прячь, пока не вымокла краса-то наша.

— Здравы будьте, — Андрей уж и не смотрел ни на кого, так поздоровкался урядно. — Как скажешь.

Буян, приметив рыжую, сам к ней двинулся, заржал тихонько, мол, здравствуй солнце мое. А Арина уставилась на Шумского, вроде как к месту прилипла. Если бы не Буян, Андрей токмо и любовался бы и морось противная не помеха! Однако руку протянул и вмиг втащил легенькую девушку в седло. Усадил вперед себя, укрыл мятелем, укутал, рукой прижал к широкой груди. Одного боялся — как бы кто не услыхал, как сердце громко колотится, почитай на весь лес.

Арина прижалась к нему, ладошку на грудь положила… Вмиг для Шумского все переменилось! И небо уж не мрачное, а жемчужное, и не морось вовсе, а дивная роса. Откуда-то свежей листвой повеяло, а вместе с тем и радостью, и много чем еще.

— Боярин, — раздался голосок из-под мятеля. — Дай хоть вздохнуть. Удушишь.

Шумской аж разулыбался. Так рад был под рукой Аришку держать, что укрыл бедняжку с головой и прижал уж дюже крепко. Выпростал милое личико из под кожаной накидки и загляделся. Так-то близко давно не глядел на нее, а если уж начистоту — то только раз, когда благодарил за ладанку. Брови темные, стрелами, лоб высокий, чистый. Глаза, словно звезды и румянец на щеках. Губы мягкие, вот хоть прям сейчас бери и целуй!