Подвалы твоего сердца (СИ) - "hazy forest" - Страница 149

Гермиона закусила губу, едва горячие сухие губы устремились вниз по шее, а потом, резко изменив траекторию, поднялись к подбородку и остановились в сантиметрах от губ. Приоткрытый рот поглотил тяжелое дыхание Драко, и он осторожно коснулся её языка своим. Гермиона всхлипнула и невольно наклонила голову, чтобы получить спасительный глубокий поцелуй. Их губы очень быстро стали влажными и слегка припухли. Зубы терзали мягкую плоть, но никогда ещё боль не была столь желанной и правильной. Гермиона разжала пальцы и снова нанесла пару ударов по спине, повинуясь слабым стонам разума о том, что пора прекращать «передышку». Драко был слишком занят тем, что оглаживал ладонями талию и грудь, а потому даже не заметил жалких попыток сопротивления.

— Твою мать… — простонал Драко, оцарапавшись камнями на корсете. — Диффиндо, — грохот драгоценных камней о пол завершил шелест разрезанной ткани. Гермиона очнулась от возбуждения, когда взгляд Малфоя жадно мазнул по обнаженной груди. — Мерлин всемогущий! Ради этого стоило жить… — насмешливо протянул он, перехватывая запястья волшебницы, уже вознамерившейся прикрыться. — Ты прекрасна.

Гермиона отвернулась и дернула запястья на себя. Сопротивляться возбуждению все еще было трудно, но разум заработал с утроенной силой. Передышка пошла на пользу: внутри ощущался гнев на себя и Малфоя, который заставлял не опускать руки и не сдаваться.

— Грейнджер, — предупреждающе процедил он, пытаясь привлечь её к себе. Гермиона передернула плечами и снова подалась назад. Уверенность в смысле этого противостояния прибывала с каждой секундой, сводя все попытки чар затмить её рассудок к нулю. — Сколько можно?! — отчаявшись, рявкнул Драко и небрежно отбросил её руки от себя. — Это начинает надоедать! Твое упрямство… Я должен был знать, что ты не сдашься просто так, — плеснув в стакан очередную порцию алкоголя, Драко опрокинул его и зажмурился. — Почему нельзя просто забыть о своей чертовой гордости?

Он медленно повернулся и с негодованием заметил, что Гермиона уже накинула халат. Пальцы дрожали и путались, когда она завязывала двойной узел на талии.

— Верно… — вымученно рассмеявшись, Драко взял бутылку в руку и покачал головой. — Это все чары. Разница между нами лишь в том, что после того, как они спадут, ты забудешь все эти неправильные ощущения, которые тебе так нравились… — сделав глоток, он шагнул ближе. — Но я не перестану тебя желать. Это одержимость, Грейнджер, и я уже не смогу забыть о том, что между нами происходило. Чего ты ожидала, связываясь с таким подонком, как я? — тихо спросил он, смерив её испытующим взглядом. — О, — его лицо исказилось гневной насмешкой. — Думала, будто мое израненное сердце способны вылечить твоя доброта и благородное участие? Как это ожидаемо! Признаюсь, я все же думал, что ты выше всех этих женских предубеждений…

Драко сделал несколько шагов в сторону, словно бы прогуливаясь по комнате. На его измученном усталостью и бессонницей лице блуждало выражение глубокого непонимания и страстного страдания. Гермиона наблюдала за передвижениями Малфоя, схватившись за столбик кровати. Ей нужна была хоть какая-то опора в пространстве, потому что она предчувствовала, что в этот раз слова Малфоя выбьют из её легких весь воздух. Драко долго собирался с мыслями, его губы пару раз дрогнули, но начать он так и не решился. Смелость пришла только с очередным глотком алкоголя.

(К нижеизложенному монологу Драко есть восхитительная озвучка. Ссылка в примечаниях)

— Порой я ненавижу себя так сильно, что хочу умереть, — будто бы безразлично пожав плечами, начал он. — Я ненавижу себя за короткую и такую бесполезную жизнь, ненавижу за то, что ношу метку, за то, что становлюсь тем, кем обещал себе никогда не быть. Становлюсь идеальным сыном своего отца. Когда совсем хреново, думаю о том, что Люциус мог бы мной гордиться, но потом вспоминаю, каким жалким человеком он был, и дышать становится… Сложнее. Его желания, мысли, жестокость… — Драко посмотрел на свои руки и с отвращением прикрыл глаза. — Это все во мне, в моей крови и жилах. Каждая часть этого бесполезного тела — его продолжение, и я ничего, совсем ничего не могу с этим поделать, как и с болезненным ощущением того, что я должен оправдать надежды отца, потому что так его смерть будет казаться не такой бесполезной. Но есть другая часть, совсем ничтожная, полуживая, как и я сам. Она все еще надеется, что я могу быть кем-то другим, кем-то лучше. Но это все, конечно, ложь, — Малфой опустил голову, смотря на полупустую бутылку. — Потому что такие мысли обитают в моей голове лишь тогда, когда я пьян. А этот нездоровый угар — лишь обман и попытка убежать от реальности. Запас алкоголя никогда не иссякнет, но суть останется прежней: я могу лгать себе сколько угодно, надираясь до беспамятства каждый вечер, но стать тем, кем мне быть не предначертано, никогда не смогу… — голос сорвался на хрип, и Драко сделал большой глоток, а потом еще и ещё. Небо горело, из-за крепости алкоголя к глазам подступили слезы. Малфой задрал голову и покачнулся на месте. Его взгляд упирался в потолок, расписанный в небесных тонах. Странная улыбка тронула влажные губы. — Такие, как ты, похожи на звезды. Они рождены для сияния, рождены восхищать и упиваться славой. Звезды хотят озарить весь мир и думают, будто их свет непременно нужен каждому, и светят, светят, светят… — сжав губы, Драко хмыкнул. — Потом гаснут. Но память об их сиянии остается на века, и тем, кто рождается и умирает в кромешной тьме, остается только взирать на светила, увязая в земной топи, и шептать проклятия, — Гермиона бесстрашно встретила его прямой взгляд. — Я проклинаю тебя, Грейнджер. Будь ты проклята за то, что решила, будто мне нужно твое сияние! — Драко со злобой стиснул горлышко бутылки в руке и хмыкнул. — Дала надежду, а потом отобрала её по своему желанию. Так чего же ты добивалась? Чего ожидала, приходя сюда? Чего желала, говоря о том, что думала лишь обо мне? Раньше я был слеп, но теперь вижу: моя одержимость — плод измученной фантазии, всего лишь надуманная сказка, которая помогла мне выжить в этой грязи ещё некоторое время. В один момент мне даже показалось, будто ты тоже что-то чувствуешь, и, черт возьми… — Драко посмотрел на бутылку и откинул её в сторону. — Я еще никогда так глупо не ошибался, когда думал о том, что мы… — он замялся. — Что рядом с тобой я могу обрести счастье. Настоящее, не купленное за деньги. Только вот Малфои, — он криво усмехнулся и приблизился к оцепеневшей девушке. — Малфои навеки прокляты платить за человеческие чувства золотом. Вчера это казалось мне отвратительным, а сегодня я смирился. Раз я должен заплатить за тебя — так и быть. Достаточно лишь раз понять, что иллюзия — все, что у меня может быть в этой никчемной жизни, и тогда становится легче. Я только жалею, что отец не задушил во мне это навязчивое стремление к живому и настоящему. Ему следовало пытать меня круциатусом, чтобы я никогда в жизни даже не задумывался о таком вздоре, как любовь. А ты, Грейнджер, расковыряла все, что осталось во мне после войны, нашла эту слабость и жестоко надругалась над ней. Было забавно? — Малфой вскинул брови, подходя к ней почти вплотную. Губы Гермионы дрожали. Надменное спокойствие Драко не способно было одурачить её. Глаза цвета сухого гранита застыли в немом вопрошании. — Тебе понравилось, Грейнджер? — низким голосом спросил он. — Это уже не важно. Сияй, сопротивляйся, отталкивай меня и тешь себя надеждами на то, что ты сможешь избежать кары за непростительное преступление, которое совершила. Ты будешь моей иллюзией, потому что кроме этого больше ничего не имеет значения. Ты станешь источником моей силы, моей жестокости и моего милосердия. Я проклинаю тебя, — он почти шептал, глаза полнились тоской и смирением. — Своей больной любовью. Я буду любить тебя, напиваться и тешить себя мечтами о том, что когда-нибудь ты сжалишься надо мной. Не сдашься, не влюбишься, а именно сжалишься. Я знаю, что такие, как ты, никогда не отступаются от своих принципов, а потому надеюсь лишь на милосердие, которым ты меня и разрушила. Так и будет. Послезавтра в Гробовом ущелье все будет кончено. Но ведь конец одного означает начало чего-то нового… — он поднял руку и отвел выбившуюся прядь за ухо. Гермиона вздрогнула, но так и не отвела взгляда от пронизывающих ледяной отрешенностью глаз. — Моя вздорная гриффиндорка, — в голосе сквозила тоскливая нежность, и Гермиона рвано выдохнула, когда прохладные ладони опустились на её щеки. — Сверкай своим очаровательным убийственным взглядом, сколько тебе вздумается. Когда придет время, я все равно возьму тебя. Обещаю, — он оставил целомудренный поцелуй на её похолодевших губах. — Тебе понравится.