ГЧ [Генератор чудес] - Долгушин Юрий Александрович - Страница 63

— Несомненно, профессор. Вы абсолютно правы! — с утрированным восторгом поддакнул Николай.

— Ну, вот видите! А паразитная емкость — вредное явление, парализующее генерацию. Борьба с ним представляет основную задачу в современной электронике.

— Так… А знаете, профессор, есть такое растение — белена. Очень вредное явление природы; вызывает отравление, галлюцинации, умопомрачение, даже смерть. Или, скажем, плесень. Или ядовитая змея, — чего вреднее! А вот люди изучили, овладели этими вредными явлениями и превратили их в источники могучих средств для лечения болезней. А трение! Ведь борьба с ним «представляет основную задачу» на протяжении всей истории техники. Но не будь трения, мы не имели бы транспорта, да и ножками не смогли бы передвигаться по земле…

Нарком сидел, откинувшись в своем кресле, и с видимым интересом следил за сражением. Профессор Акулов чувствовал, что его бьют, что нарком поощряет это избиение, и земля под ним дрожала. Он мучительно искал способа выйти из игры, в которой собирался сделать всего один, не совсем чистый, но выгодный ход, казавшийся таким простым и безопасным…

— Природа не знает ни вредных, ни полезных явлений, — продолжал Николай. — Вредным мы считаем все то, что мы еще не освоили, не поставили себе на службу, — не так ли, профессор?

— Хорошо, — с трудом делая скучающий вид, возразил, наконец, Акулов, — но паразитная емкость потому и названа паразитной, что она существует за счет нормальной работы контура. Не так ли, дорогой мой?

— А я и не называю ее паразитной. У меня она учтена, рассчитана и поставлена на службу процессу генерации, как величина, кратная емкости идеального контура. Больше того, моя лампа только потому и может работать, что…

— Ваша лампа?..

— Да, моя. Я и есть тот самый профан, который ее сконструировал.

— Простите… — профессор деланно засмеялся, внутренне холодея, теперь он понял, что спасения нет… — Я не знал…

— Неважно. — Николай уже видел, что пора кончать. — Скажите, профессор, вы, очевидно, не познакомились с техническим расчетом этой лампы? Вот он. Тут все объяснено. Как видите — математика. На пальцах это трудно изобразить…

— Нет… мне не показывали…

Нарком вышел из-за стола.

— Как же так, товарищ Акулов, — сказал он, — нехорошо получается… увидели где-то на столе чертежик, с кондачка осудили, не поговорили с автором, даже не ознакомились с материалом, устроили на заводе консультацию, сбили их с толку; теперь они, конечно, прекратят эту работу, опротестуют заказ… А ведь тут принципиально новое техническое решение, как я понимаю.

— Думаю, все же ошибочное. Полагаться на мнение одного автора, мне кажется…

— Я уже получил авторское свидетельство, — совсем тихо, будничным тоном вставил Николай.

Акулов повернулся к нему и застыл. Это был «нокаут». Нарком добродушно рассмеялся.

— Вот видите, — сказал он. — В таких условиях мнение одного оппонента стоит гораздо меньше, чем мнение автора. Давайте лучше действовать по системе товарища Тунгусова: будем превращать вредное явление в полезное. Возьмите с собой этот технический расчет, — можно, Николай Арсентьевич? — вот… и хорошенько обмозгуйте его. Уговоримся так: если найдете ошибку, завтра позвоните мне. Если ошибки не окажется — завтра же так или иначе доведите до сведения завода или главка, что вы ошиблись и что заказ должен быть выполнен. Проверку исполнения этой программы беру на себя. Простите, что задержал, но… как видите, вы сами поставили под удар вашу репутацию…

Николаю очень не хотелось подавать руку Акулову, но тот сам направился к нему, попрощавшись с наркомом. Николай мгновенно нашел выход, двинулся навстречу, и с жаром потряс его руку.

— Разрешите, кстати, поблагодарить вас, профессор…

Акулов мрачно усмехнулся.

— Не думаю, чтобы я доставил вам… — начал он.

— Нет, я о другом… Я недавно прочитал вашу книгу о будущем современной электроники. Увлекательно написано, такие смелые мысли…

— Ну, что там… особенного… — гудел уже у двери Акулов.

— Нет, замечательно!.. Особенно мне понравились идеи Гарднера… Виланда… Потрясающе!..

Акулов, пятясь, скрылся в щели двери, открытой им не больше, чем на четверть. Дверь захлопнулась.

И тут нарком начал хохотать. Он раскачивался, вытирал платком слёзы, сморкался, снова хохотал…

— Ну, потеха!.. Так отделать человека… Плесень!.. Белена-а!.. Змея-а! Умопомрачение!.. — заливался он вспоминая. — Да и я подбавил — «вредное явление»!.. Ай, напугали бедного… Посмотрите… там…. в кресле — не сыро?.. Ничего… Будет шелковый.

Смех наркома, хотя и заразил Николая, но злость еще сидела в нем.

— Не думаю, — сказал он. — Такого могила исправит… Это он пришел к вам бросить тень на лампы?

— Ну, конечно! «Между прочим». Я сразу учуял… Да! Чего это вы взялись хвалить его произведение ни с того ни с сего? Тоже небось, пилюля какая-нибудь?

— Это я решил ему з-закатить еще с другой стороны… — Николай выразительно сжал в кулак левую руку. — Он п-понял!.. Ведь что сделал, собака: ни одной собственной мысли, все надрал из иностранной литературы. А подал, как свое, без ссылок на авторов. Плагиат.

— Да… фигура, — нарком покачал головой. — Ладно, будем иметь в виду… Теперь расскажите, как идут дела у вас…

Вскоре после встречи с Тунгусовым на ридановском горизонте появился новый персонаж. Увлеченный знакомством с Николаем, профессор забыл об обещании Витковского направить к нему какого-то исключительного конструктора. И вот однажды вечером Наташа сообщила, что профессора хочет видеть инженер Виклинг.

В кабинет вошел высокий, несколько неуклюжий человек лет тридцати пяти. Он был хорошо, со вкусом одет, но ни костюм, ни темно-русые волосы, тщательно зачесанные назад, не могли скрыть удивительной небрежности, с какой природа отнеслась к этому своему произведению. Все в нем было утрировано, топорно — и крупные черты лица с большим ртом, и широкие, раздельно сидящие зубы, и длинные, разлапистые руки, и ноги в огромных ботинках. От всей его крепкой фигуры веяло чем-то первобытным, диким, и в то же время, располагающим. В темных внимательных глазах отражались черты сложной, богатой натуры. Инженер говорил по-русски довольно свободно, но с сильным немецким акцентом.

Узнав, с кем он имеет дело, вспомнив рекомендацию Витковского, Ридан несколько растерялся. Он оставил инженера в кабинете и бросился к Анне посоветоваться. Черт возьми, он совсем забыл об этой истории! Ему не нужен никакой Виклинг, после того, как он условился о работе с Тунгусовым. Но и отказаться теперь неудобно, раз он не предупредил Витковского вовремя. Неужели снова объяснять свои идеи, рассказывать?

Анна иначе взглянула на дело. Кто знает, может быть, этот иностранец окажется действительно ценным человеком. Объяснять все совсем необязательно. Надо поставить перед ним конкретную физическую задачу — создать этот самый генератор микроволн, поговорить, — может быть, он уже имеет что-нибудь. А если он заинтересуется сам, пусть действует. Все-таки не стоит возлагать все надежды на одного Тунгусова. Анна решила, что, во всяком случае, Виклинг отвлечет внимание отца от Тунгусова, пока тот занят сушилкой.

Так и случилось. Беседа с Виклингом оказалась интересной и содержательной. Он сразу понял суть задачи и, избегая расспросов о целях профессора, восхитил его своей способностью понятно излагать сложные проблемы, рассказав о некоторых малоизвестных попытках ученых за границей применить новые принципы генерации ультравысоких частот.

— Я уверен, — закончил он, — что можно найти правильное решение. Я даже пытался использовать некоторые новые методы… К сожалению, обстановка, сложившаяся сейчас в Германии, особенно в кругах технической интеллигенции… никак не располагает к серьезной творческой работе. Теперь вы понимаете, что заставило меня покинуть родину… до лучших времен.

Грусть, прозвучавшая в этих словах, тронула Ридана. Посетитель сразу превратился в гостя. Уже в столовой, за чаем, он рассказал много интересного о жизни в фашистской Германии, о судьбе ряда видных ученых, с которыми он встречался и имена которых были знакомы Ридану.