ГЧ [Генератор чудес] - Долгушин Юрий Александрович - Страница 118

Виклинг знал об этом не больше того, что сообщалось в печати. Он должен был только добыть ключ к шифрованным сообщениям из Мюнхена. Как выяснилось из разговора со следователем, которому Николай давал показания, Виклинг, по-видимому, сраженный мыслью о воскрешении Анны, потерял надежду выйти сухим из воды. Он, конечно, не поверил бы в это чудесное воскрешение, если бы оно не подтверждалось осторожно пущенными в ход при первом же допросе ридановскими сведениями, полученными через «ГЧ». Никто не мог знать этих фактов, кроме его самого и Анны!

У следователя сложилось впечатление, что Виклинг искренне раскаивался в своей шпионской и диверсантской работе, — так охотно он разоблачил и себя, и всех, кто был замешан в ней — и в Москве, и на уральском заводе.

Он оказался сыном крупного московского финансиста, эмигрировавшего в первые дни революции. Маскировка под немца «Альфреда Виклинга» помогла ему без особого труда «бежать» в Советский Союз из Германии еще в 1936 году. Это был трюк гестапо: настоящий Альфред Виклинг, довольно известный тогда в кругах немецкой интеллигенции молодой антифашист, был тайно схвачен и, вероятно, уничтожен. Раскрыть этот трюк разведки было почти невозможно, тем более, что настоящий и фальшивый Виклинги обладали одной и той же специальностью и редким внешним сходством. Так что в документах настоящего Виклинга, переданных разведчику, гестаповцам даже не пришлось менять фотографии. К тому же «Виклингу» предназначалась роль резидента «замедленного действия», поэтому он в течение ряда лет никаких разведывательных функций не выполнял, и единственная его задача состояла в том, чтобы укрепиться в советском обществе, завоевать надлежащее положение и доверие, в чем он и преуспел.

Да, он намерен был «завоевать» и Анну Ридан. И не только по деловым соображениям…

Участие в организации диверсии на уральском заводе и слежка за радиосвязью Тунгусова были первыми заданиями хозяев. Пали они на далеко не благоприятную почву. «Виклинг» был уже не тот, действовал он неохотно; его первоначальные антисоветские убеждения сильно потускнели за время жизни на родине. Но страх смерти был сильнее. Убийство Анны, совершенное в припадке этого безумного страха, а затем разоблачение и арест оказались для него слишком тяжелым грузом. Он «сдался» и откровенно выложил все, что только могло быть полезным тем, кто охранял безопасность советского государства.

Ничего этого Николай не рассказал профессору, чтобы не отвлекать его от напряженной работы. Не узнала об этом и Наташа. Зачем стал бы Николай омрачать страшными воспоминаниями эту беспредельную, ясную радость, сразу сменившую ее глубокое горе, когда она увидела свою милую, единственную сестру уже спящей, а не мертвой! Счастливая натура! Наташа умела просто любить, просто страдать и так же просто радоваться, не искажая своих чувств ненужными сомнениями. Теперь она просто верила, что Анна будет жить и стала самым ревностным помощником Ридана.

Зато Николай… Бедный Николай! Очень трудно приходилось этому сильному сдержанному человеку, впервые обласканному любовью и так трагически лишенному ее. В какой страшный водоворот переживаний втянула его судьба и трепала, швыряла из стороны в сторону, то обманывала близкой радостью, то наносила гибельный удар…

Он вовсе выбился из колеи. Шли дни — долгие, пустые и мрачные. Никогда еще он не чувствовал себя таким ненужным, опустошенным. Работать он не мог. Никакой помощи Ридану, кроме дежурств около Анны, когда он сменял Наташу или самого профессора, не требовалось. Он пробовал читать. Добросовестно прочитывал страницу и убеждался, что не может даже вспомнить, о чем там говорилось…

Иногда он начинал думать о самом себе, о своем поведении и не мог понять, что с ним происходит. Почему он не в состоянии был заняться ничем, что не относилось к Анне? Почему могла Наташа, сидя тут же, работать над своими учебниками, что-то решать, усваивать, или читать, или шить? Почему тетя Паша взвалила на себя все заботы о семье и выполняла их, ничего не забывая, всегда точно, всегда вовремя? Лишь несколько минут, ежедневно убирая комнату, она позволяла себе молча постоять около Анны, подперев рукой подбородок, внимательно глядя в ее лицо, все еще скованное мертвым покоем… Николай замечал иногда, как скатывались слезы, прячась в морщинах широких щек тети Паши…

«Видно, действительно, что-то неладно у меня с нервами, прав профессор, — заключал Николай. — Или натура такая дурацкая…»

Утро десятого дня занималось мутной полосой туч на востоке. Серый рассвет подходил медленно и поздно. Барометр падал.

Ридан отправил Наташу спать и остался один с Анной. Сегодня ночью в ее организме происходил какой-то бурный процесс возбуждения. Одиночные вздрагивания, подергивания отдельных мышц стали вдруг более интенсивными и охватили почти все тело. Мускулы как бы трепетали от желания свободно двигаться. Это продолжалось полтора часа. Потом сразу прекратилось всякое движение. И опять Анна лежала в неподвижном, глубоком сне, казалось, более глубоком, чем раньше…

Ридан сидел около нее и старался понять, что произошло. Был ли пройден какой-то этап на пути к восстановлению деятельности мозга или, наоборот, вспышка возбуждения подобного агонии, — и путь назад, к смерти…

К десяти часам утра тучи простерлись над столицей, сверкнули первые стрелы молний, в саду зашумели истомленные пылью деревья, приветствуя желанную грозу. Хлынул ливень, наполненный блеском, громом и ветром.

Хмурый, обросший, Ридан вдруг оторвался от тревожных мыслей, выпрямился, подошел к окну и настежь распахнул его. Острый аромат грозы ворвался в операционную.

С сухим треском грянул тяжелый громовой залп, и золотом осветилась струистая завеса дождя.

Ридан снова подошел к Анне.

Он увидел… Может быть, это опять показалось ему: в последнее время утомленные глаза так часто его обманывали… Нет, он увидел, он услышал глубокий вздох, впервые нарушивший слишком правильный ритм слишком спокойного дыхания. Потом дрогнули губы, слегка раскрылись…

Николай проснулся от телефонного звонка и, еще не очнувшись, схватил трубку.

— Сюда! И Нату тоже! — торжествующе прозвенела мембрана. Николай понял. Одеваясь на ходу, он влетел в операционную.

Наташа, босая, в халатике, догнала его у порога. Ридан, не говоря ни слова, отошел в сторону, как бы уступая им место у стола. Они склонились над Анной, тревожно всматриваясь в ее лицо, губы, только что сомкнутые влажные ресницы…

— Аня, — тихо, но уверенно произнесла Наташа.

Вдруг сразу приоткрылись веки, чуть поднялись брови. Анна посмотрела, перевела взгляд на Николая, снова устало закрыла глаза.

— Коля… — едва слышно прошептала она.

Вне себя от счастья, забыв все на свете, Николай прильнул к ее щеке первым горячим поцелуем.

Наташа испугалась этого движения — может быть, нельзя? — и, взяв его голову обеими руками, ласково отстранила его. Они оглянулись. Ридана в комнате не было. Николай выбежал в соседнюю, «свинцовую» лабораторию. В глубине ее, облокотившись на подоконник дальнего окна, стоял Ридан, согнувшись, прижав к лицу обеими руками носовой платок. Плечи его вздрагивали.

Люди всегда стремятся к счастью.

Каждый по-своему понимает его и по-своему добивается, преследует или ждет. Но вот приходит оно, и в несколько дней, даже часов человек привыкает к нему, как к биению своего сердца, и перестает его ощущать. Это — личное, частное счастье. Оно мимолетно. Казалось бы, что может быть дороже, ценнее обладания жизнью, которая дает нам возможность и радость творить, созидать счастье других, умножать его, — сколько раз удавалось почти каждому из нас так или иначе увернуться от гибельного, разящего удара судьбы, спасти, отстоять жизнь, но надолго ли хватало этого ощущения счастья спасенной жизни? На миг!..

Счастье ридановцев было широким, безбрежным, как мировой океан, захвативший их властно и надолго. Каждый из них ощущал его, как личное счастье — Анна живет, Анна будет жить, нет больше страшного горя, которое только что владело ими! Ридановцы преобразились; они как бы сами вернулись к жизни, лица их излучали свет. Они уже не избегали взглядов друг друга, как люди, пораженные горем; наоборот, встречаясь то и дело, они жадно ловили эти взгляды, чтобы вновь и вновь вспыхнуть радостью, обняться, сжать руки. Они стали больше и откровеннее любить друг друга.