Иерусалим правит - Муркок Майкл - Страница 80

— Надеюсь, ты не скучал по мне, любимый, — прошептала она.

Я чувствовал муки совести. Я заверил, что, разумеется, думал только о ней, но иногда долг важнее личных потребностей. Она на мгновение нахмурилась, потом пожала плечами и запела легкую песенку, которую выучила в Париже. Миссис Корнелиус, услышав это, отчего-то приподняла брови; она приветственно кивнула нам, когда направлялась в хвостовую часть судна, где, по ее словам, можно немного полежать и насладиться утренним солнцем, пока оно не стало по-настоящему жарким. Солнце в те дни считалось серьезной угрозой цвету лица. Лишь в последние годы, когда в ублюдочном Лос-Анджелесе появилось столько любительниц пляжного отдыха, загар стал признаком здоровья, богатства и сексуального опыта. Непонятно, зачем американцы избавились от мексиканцев: теперь они проводят досуг, пытаясь стать в точности такими же! Вот что я имею в виду, говоря, что стандарты понижаются во всех сферах человеческой жизни. Я помню те времена, когда Уоттс[487] был небольшой деревушкой, полной опрятных лужаек и цветов. Теперь это муравейник многоквартирных домов, где все свободное место заполнено не деревьями, а нелепыми скульптурами и повсюду скачут негры, балдея от героина и рок-н-ролла и исполняя первобытные ритуалы половой зрелости и мужественности, магии, охоты и мести. Трудно поверить, что это место могло так перемениться за двадцать пять лет! Я говорил с американцем, которого встретил на Портобелло-роуд. По его мнению, рабов не просто не следовало освобождать — они и не хотели свободы. Рабочие пчелы, как он сказал, умирают, если не могут работать. А негры сходят с ума… Тот человек, как мне кажется, в своей стране был знаменитым писателем и редактором. Он сказал, что приехал на съезд. Стоял 1965 год. Я не знаю, о каком съезде шла речь. Возможно, о Съезде нормальных людей! Это была бы оригинальная идея. Но мы знаем, что они до сих пор никак не повлияли на мир.

Казалось, Эсме тоже плохо провела ночь — наверное, она тосковала без меня. Я ее пожалел. Пока я легкомысленно занимался личными делами, она работала, чтобы помочь нашей компании. Неужели миссис Корнелиус не понимала, насколько наше благосостояние зависело от моей маленькой девочки? Я помню, что во время путешествия на пароме царило приподнятое настроение; наша группа хотела поскорее закончить работу и вернуться в Голливуд. Все говорили, что по горло сыты местным колоритом. У многих были приступы дизентерии. Профессор Квелч сухо шутил о «плавании через реку смерти», а Симэн, который лучше всех остальных изучил египтологию, осмотрелся и спросил, где «перевозчик, чье лицо обращено назад»[488]. Я полагаю, он имел в виду сэра Рэнальфа. Мы радостно высадились на берег и оседлали ослов, которые должны были отвезти нас в долину гробниц. Мы устроились на животных при помощи обходительных мальчиков и с удивлением обнаружили, что седла относительно удобны. Мы двинулись по длинной грунтовой дороге к низким холмам, к могильникам фараонов и их фаворитов. Становилось все теплее. Я обрадовался, что не забыл широкополую соломенную шляпу и темные очки. Не прошло и получаса, как над дорогой поднялись клубы пыли; они, словно туман, скрыли от нас далекие ряды туристов; мне захотелось снять пиджак — обернувшись, я увидел, что почти все сделали то же самое. Позади нас Нил превратился в серебряную ленту на фоне красно-коричневой глины, темно-желтых скал и мутно-зеленых деревьев, а Луксор стал призраком на далеком берегу — расстояние, как обычно, стерло разрушительные приметы времени. Моя девочка болтала с профессором Квелчем и, похоже, чувствовала себя совершенно непринужденно в дамском седле на животном, которое было чуть больше моего; миссис Корнелиус ехала рядом со мной, она казалась пушистым облаком в своем белом, отделанном кружевами одеянии, на плече у нее лежал зонтик, а ладонь в перчатке покоилась на луке седла. Она не могла скрыть свое дурное настроение, но каждый раз, когда животное подскакивало на неровных камнях, вскрикивала от удовольствия.

— В Маргейте[489] за такую поездотшку заплатишь бешеные бабки!

Впрочем, она призналась, что будет очень рада, когда мы доберемся до, по ее словам, «Тутти хамона». Вольф Симэн, скребя длинными ногами по земле, угрюмо ехал следом за миссис Корнелиус, он то и дело поглядывал на часы и на солнце. Остальные члены съемочной группы поотстали: они обсуждали окрестности и отмахивались от стаек детей, которые появлялись словно из ниоткуда и предлагали нам тростниковые веера, соломенных скорпионов, огромных живых ящериц или обычные фигурки Баст и Осириса. Я подумал, что где-то здесь скрыт город первобытных людей, которые прячутся в пещерах, изготавливая все эти товары. Неужели бесплодный пейзаж был обманчив, а в подземных туннелях кипела жизнь? Ведь Египет жил за счет своих мертвецов! Но я знал, что это всего лишь фантазия. Позади остались деревни, именно оттуда и приходили тощие дети. Все прочее здесь было посвящено смерти и иному миру. Как люди тут стремились к вечной жизни! И как уязвима эта вечная жизнь оказалась! Когда придет час и души мертвых пожелают вернуться в свои тела, не останется ничего, кроме временных убежищ — огромных немецких домохозяек в плотных прогулочных костюмах или стройных французских гомосексуалистов в новейших парижских нарядах. Можно представить, как смутятся бездомные духи…

Долина Царей выглядит непрезентабельно. Конечно, место выбрали из-за удаленного расположения, а не из-за красоты. Это широкие мелкие вади[490], в стенах которых много столетий выбивали гробницы и помещали туда мумии царей; кое-какие из них сохранились до двадцатого века, когда мы, используя разные сложные методы, нарушили покой, вероятно, последних непотревоженных мертвецов. «Кук» и «Египетское общество» установили ведущие к некоторым гробницам железные и деревянные лестницы, чтобы тысячи туристов, приезжающих сюда каждый год, могли без особого интереса осмотреть то, что не забрали грабители (в основном сохранились настенные росписи), и, посмеиваясь или зевая, оценить странность этого места, ради посещения которого вряд ли стоило терпеть неудобства. Прежде нас сюда добрались немногие путешественники, большей частью из «Немецкой туристической ассоциации»; ночью они установили палатки, надеясь, вероятно, что духи Тутанхамона или Хоремхеба[491] пожелают вернуться на землю, привлеченные ароматами консервированных сосисок и квашеной капусты. Похоже, немцы никаких призраков не увидели; когда мы приблизились, они как раз заканчивали готовить завтрак. О. К. Радонич, который лучше всех в нашей группе говорил по-немецки, выступил вперед, чтобы объяснить, чем мы здесь будем заниматься, и просто попросил их не лезть в кадр. Я заметил, что многие из туристов выглядели довольно мрачно; слова Радонича вызвали у них куда больше интереса, чем звонкие разглагольствования мисс Ученой Наставницы, которая на правильном английском рассказывала о происхождении египетских богов-царей, словно находилась в классной комнате. Даже в Германии, этом бастионе культуры, есть люди, которых современное кинопроизводство интересует больше, чем мудрость и тайны древних камней или творения безымянных художников, открывшиеся лишь их далеким потомкам.

Симэн сказал, что мы сможем осмотреть гробницы позже. Сначала он хотел поснимать снаружи. Через некоторое время сэр Рэнальф пришлет нам группу феллахов. Они оденутся рабами, чтобы отнести мумию в гробницу. Мы еще не решили, какую усыпальницу будем использовать. Радонич заметил, что мы, похоже, проделали долгий путь, чтобы снять те дубли, которые лучше бы получились в Долине Смерти. Симэн, чья репутация в значительной мере зависела от этого фильма, высокомерно попросил оператора воздержаться от мещанских замечаний и просто поворачивать камеру, когда ему скажут. Радонич, который явно терял терпение, ответил, что может направить камеру только в одно место. Тут Симэн принялся горестно визжать — как баклан, обнаруживший разрушенное гнездо.