Истинная для Ворона (СИ) - Адьяр Мирослава - Страница 32

Нас встречает искусственное желтоватое освещение, очищенный воздух, пахнущий какой-то ядреной химией. И вереница чернильно-черных статуй у самого входа в жилые сектора.

Здесь мужчины и женщины всех возрастов. Попадаются даже статуи детей.

Первая мысль: искусная работа из берлиды, эдакая извращенная насмешка над всеми теми, кто погиб здесь; но стоит только остановиться у одной такой скульптуры, как по спине пробегает дрожь, а внутренности леденеют.

В нескольких местах камень треснул, обнажив вполне себе человеческие белые кости. Маленький мальчик стоит у самой дороги, сверкая ребрами, раскинув руки в стороны, точно приветствует гостей.

— Саджа всемогущая… — бормочет Ши, прикрывая рот ладонью.

— Странные у вас понятия об искусстве, — я пытаюсь отвести взгляд, но куда ни посмотри — постоянно наталкиваешься на статуи. Спокойные лица. И у всех открытые глаза.

Десятки и десятки молчаливых наблюдателей, навеки закованных в каменные панцири.

— Люди должны помнить, — сопровождающая Корэкса женщина впервые открывает рот, и голос у нее оказывается как наждачная бумага. Из-под сведенных бровей полыхают черные глаза, и дурное предчувствие во всю колышется под моими ребрами. Ворон беспокойно ерзает, раздувается от злости и недобро каркает где-то на краю сознания.

— Вереница трупов — такое себе напоминание. Даже вымости вы дорогу могильными камнями — смотрелось бы не так дико.

— Вы рассуждаете не как местный житель, — женщина позволяет себе улыбку, от которой кожа на бледном лице натягивается еще сильнее. — Пришельцам не понять, как важно помнить об опасностях Гулан-Дэ.

Я бросаю быстрый взгляд на Ши, а она не может оторваться от одной из статуй.

И чувствую всем телом, как в девчонке медленно закипает злость, как во все стороны бурным потоком разливается неприятие, отторжение и отвращение к увиденному. Ши заводится с пол-оборота, как потревоженный хищный зверь, но не произносит ни слова, почти не меняется в лице. Она знает, зачем прилетела сюда и как себя вести не стоит.

Мы спускаемся все ниже, минуем ярус за ярусом, а воздух вокруг густеет и липнет к коже. Я не вижу рабочих, не слышу голосов и все больше нервничаю, потому что, судя по рассказам Бардо, здесь должны копаться исследователи. И если это так, то где они все?

Когда перед нами открывается обширный зал с внушительной дырой в полу, я чувствую подкатившую к вискам пульсирующую тяжесть.

Она не имеет ничего общего со страхом.

Это животное ощущение опасности, когда все инстинкты вопят о том, что пора делать ноги.

Площади здесь не больше сотни квадратных ярдов, но из-за темноты — всего четыре сциловых фонаря по периметру и ни малейшего намека на потолок — помещение кажется необъятным.

— Мы прилетели за грузом, а не рассматривать местные колодцы, — Бардо кажется беззаботным, но это все напускное. Под тонкой скорлупкой безразличия он — сжатая пружина, что готова выстрелить в любой момент.

— И вы получите то, за чем прилетели, — Корэкс стоит так, что я вижу только профиль, а тело укрыто глубокой тенью. — В полной мере.

Спиной чувствую, что в комнату заходит кто-то еще, даже успеваю обернуться, прежде чем тонкая иголка транквилизатора безошибочно попадает в шею и подкашивает ноги, накрывает сознание черным непроницаемым куполом.

Удар и звон. Грохот выстрела — и тихий вскрик. Что-то звенит в стороне, будто сциловый клинок воткнулся в камень.

— Не убивать! — голос Корэкса искажается и смазывается. — Нам нужна вся чистая кровь, какую только можно достать!

— С полукровкой что делать?

— В силовые путы ее и ко мне в лабораторию. Она все равно бесполезна для Ключа, он ее не примет. Корабль оставьте, где стоит! Если кто-то явится их спасать, то все должно выглядеть естественно.

С трудом разлепляю глаза, но не могу пошевелиться. Оцепенение медленно скручивает мускулы, сдавливает горло холодной когтистой лапой. Взгляд цепляется за Ши, а в груди растекается болезненная стужа, раздирает меня острыми колючками.

Под боком девчонки медленно растекается темное пятно.

32. Шиповник

Не знаю, сколько времени прошло. Несколько часов?

Несколько дней?

Рану на боку быстро подлатали и обработали. Никакого регенгеля — только простейший антисептик, холодная игла и нить. Хорошо хоть закрыли повязкой после штопки.

Все это я определяю на ощупь, потому что глаза предусмотрительно завязали; и хотя я меньше всего хочу поддаться панике, но удушливые разрушительные волны становятся все сильнее с каждой бесконечной секундой.

О Бардо и Геранте никто не говорит. Кто-то приходит иногда и дает глоток воды, что-то колет в руку, меняет повязку и уходит.

И все это в гробовом молчании.

Первая же попытка задать вопрос заканчивается хлесткой пощечиной и разбитыми губами. Попытки освободиться приводят только к счесанным до крови запястьям и щиколоткам. Силовые путы впиваются в живот, и кажется, что они вот-вот перережут меня пополам.

Когда ожидание становится невыносимым, а я готова выть от бессилия — повязку с глаз снимают. Дают вдохнуть поглубже и осмотреться, в полной мере осознать безнадежность ситуации.

Комнатка крохотная, едва ли больше двадцати квадратных ярдов, заставленная невысокими стеклопластовыми серыми столами, на которых в изобилии громоздятся склянки всех форм и размеров. Тут тебе и кубики, и сферы, и пирамиды. В некоторых булькают разноцветные жидкости, другие под завязку забиты каким-то красноватым порошком. С левой стороны пылятся коробки с, Саджа меня разорви, бумагой.

Обычной такой, сероватой бумагой!

Даже у нас дома давно пользовались инфо-планшетами, а колония точно не считалась самой развитой в галактике.

— Удивлена?

Фокусирую взгляд на стоящем передо мной человеке.

Корэкс. Едко ухмыляется и смотрит так жадно, будто сто лет пленников не видел.

Саджа свидетель, я убью тебя лично, подлая тварь.

Голова тяжелая, а сознание то и дело норовит рассыпаться трухой и осесть на пол. Невыносимо хочется жрать, спать и оказаться подальше от этой долбаной планеты.

И до острой тошноты давит потребность выяснить, живы ли друзья.

Что они сделали с Бардо?

И где Герант?

Внутри щелкает и крутит, распирает во все стороны бессмысленная ярость. Она не позволит мне вырваться, ничем не поможет, — но остановить бурлящий горький шквал нет ни сил, ни желания.

Я бы почувствовала, если бы с Герантом что-то случилось? Я бы узнала о его смерти?

А если я осталась одна?

Дергаюсь, отчего путы только сильнее врезаются в ткань и кожу — и шире становится ухмылка врага.

— Вы — особый гость, — тянет Корэкс, а от его голоса веет гнилью и могильным холодом. — Я никогда не думал, что заполучу полукровку.

— Для чего? — вместо жесткого вопроса — глухой хрип. В глотке сухо, как в пустыне, а некто с водой уже давно не приходил.

— Просто интересно кое-что проверить. Ведь не каждый день в руки попадает полукровка, — мужчина делает шаг в сторону, открыв моему взору стол за его спиной и черно-синий куб: фут на фут, испещренный ядовито-красными прожилками. Камень пульсирует и искрится, как живой. По шероховатой поверхности прокатываются мелкие волны.

Так подрагивает человеческая кожа, когда под ней бьется сердце.

Во рту неприятно щиплет, будто кто-то дал глотнуть соленой воды, а виски сдавливает с такой силой, что я невольно вскрикиваю.

— Чувствуете, да?!

В голосе Корэкса такое восхищение и благоговение, что кажется — этот ублюдок вот-вот запрыгает на одной ножке и пустится в пляс. Потирая руки, он пристально рассматривает мое лицо, заглядывает в глаза, а через секунду жестко фиксирует голову силовым обручем, не позволяя отвести взгляд от странного камня.

Тонкие губы превращаются в нитки, растягиваются в безумной улыбке, а в глазах — ни капли сострадания, ни единой крупицы здравого рассудка. Там мрак и могильная плесень, ничего больше.