Наследница кровавой памяти (СИ) - Вешнева Ольга Михайловна - Страница 15

— Черный — Прошка, рыжий — Емеля, белобрысая — Клашка, а там в стороне притулилась ворона — Анфиса разжалованная, — Кузьма представил стаю.

Марья побоялась рассматривать вампиров. Слишком недовольными и злыми они выглядели.

Рычанием отогнав их от конской туши, Кузьма лег на траву и прокусил шею животного. У Марьи внутри заныло от голода.

"Терпи!" — приказала она себе.

Присев рядом с новым супругом, она не осмелилась есть без разрешения, и долго смотрела, как вожак насыщается.

Утолив голод, Кузьма отошел от туши. Марья, крадучись, подползла к шее коня. Оскаленная вампирша с всклокоченными черными волосами рванулась к ней. Кузьма предотвратил потасовку. Укусив бывшую жену за ухо, он бросил ее на землю.

— Пшла вон, Анфиска, — прошипел вожак.

Марья вздрогнула.

— А ты не робей, Семеновна. Кушай на здоровье, — Кузьма подтолкнул ее к кровоточащему следу от своего укуса. — Сил набирайся.

Наесться досыта вожак не позволил. Дернув за волосы, оттащил от конской шеи:

— Хорош с тебя. Привыкай довольствоваться малым.

— Дай мне платочек, — Марья приставила к подбородку ладонь, чтобы не испачкать кровью платье.

— Язык тебе на что? Токмо для бабьей пустой болтовни? — осуждающе взглянул на нее Кузьма. — Нема у нас платков, расписных полотенец с красными пичужками. Не в боярском тереме жительствуем.

Пришлось ей умыться по-кошачьи.

Допущенные к "обеденному столу" вампиры вцепились в конскую тушу, огрызаясь и рыча, как дикая свора.

Марье было противно на них смотреть.

Приближающийся стук копыт отвлек вампиров от шумного дележа пищи. Скаля окровавленные пасти, они поднялись и вышли на дорогу.

Повертывая мечом Марьи, вожак встал перед стаей, выйдя навстречу приехавшему Степану. Вороной конь опричника испуганно закрутился. Степан соскочил на дорогу и взял его под уздцы.

Марья стояла рядом со своим защитником, по его левую руку.

— Какой леший завел в мои угодья царского Полкана? — Кузьма нацелил острие меча на горло Степана.

— За бабенкой своей приехал, — опричник на треть вытащил кинжал из ножен на поясе. — Отдай мне Марьюшку и разойдемся миром. Я ее сотворил. Она моя.

— Запоздал, шелудивый пес. Марья моя отныне. Аль не чуешь?

Приблизившийся Степан расширил ноздри, нюхая огибавший Марью ветерок.

— Скоренько ты присвоил чужую бабенку, — опричник фыркнул от досады, обнажив клыки. — Но и мой придет черед ее помять.

— Сгинь, мерзавец, приспешник Иванки Мучителя, — прорычал Кузьма. — Ноги поди умывай полоумному хозяину. Было бы Семеновне любо с тобою, не сбежала бы баба ко мне.

— Я верну Марью. Скоро украду. Не уследишь за ней, атаман. Не схоронишь ее, — приближаться Степан не решался, и отступать стыдился.

— Полезай в конуру, Полкаша, покуда цел, и не суйся в леса. Не угости нас боярыня плотным обедом, мы бы сцапали твоего скакуна, и тебя самого на загладку съели.

— Еще свидимся, Кузьма. С глазу на глаз потолкуем, — Степан отпустил кинжал, сел на коня, и, пришпорив его до крови, поскакал обратно.

Марья злилась, что убийца ее мужа, друзей и верных слуг остался в живых:

— Скажи, отчего ты помиловал лиходея? Зачем отпустил? Степан воротится с отрядом опричников.

Ничего не ответив, Кузьма привел ее к вырытой в лесу землянке. По очереди они спустились через узкий лаз в тесную нору, похожую на волчье логово.

— Эх, Семеновна! Шибко, видать, обидел тебя царский пес, — развернув овечью шкуру, хранившуюся в норе, Кузьма встряхнул ее и постелил на пол.

— Нету слов, как разобидел он меня, — Марья присела на меховой "ковер", оставив место для защитника.

Она прослезилась, вспоминая страшную ночь.

— Все позабудь, — заботливо обняв жену, Кузьма облизал ее щеки, очищая их от соленых капель.

К вампирскому обычаю вылизывать друг друга Марья привыкала с трудом. Невольно сжималась, чувствуя, как влажный теплый язык вожака скользит по ее коже. Самой лизнуть нового супруга в нос оказалось еще труднее, чем мириться с его звериными нежностями.

— Услада ты моя, Семеновна. Утешенье пропащей души, — Кузьма потерся щекой о ее шею и плечо. — Никому тебя не уступлю, не отдам на поруганье. А про псину Иванкину я тебе всю правду молвлю. Рад бы растерзать Степана, да не можется. Я ведь за него в ответе…

Он помолчал, шумно вздохнул и продолжил:

— Пораздумай сто раз, Семеновна, а коль время не гонит, раз двести, прежде чем упыря сотворить. Выйдет этакий Степан… Нашел его на поле брани. Он подыхал от ран, уж вороны приладились клевать живое мясо. Я видел его удаль, он дрался до исхода сил. "Жаль, смелый воин пропадет зазря!" — подумалось мне. А Степан бежал от нас, к царю явился на поклон. Иванко его принял. Сам, знать, упырю сродни… Да уж упырь народу меньше погубит, чем кровопивец в златоризице.

 Марья согласно кивнула.

— Нехорошо мне, — у нее пересохло в горле и закружилась голова.

Кузьма вывел ее в лес, осмотрел и обнюхал ее лицо.

— На кой тебе хворая женка? — зло проворчала вышедшая из кустов Анфиса.

— Воду пьешь? — не заметив этих слов, Кузьма погладил Марью по щеке.

— Токмо кровь, — ответила она.

— Эх, псина царская… Чему он тебя учил?

— Ничему.

— Пойдем к ручью.

На тропинке к роднику, проходившей между двумя деревьями, стояла Анфиса.

Марья пристально посмотрела в ее темные злые глаза, понимая, что нельзя уступать дорогу. Ей было немного стыдно перед этой вампиршей, она не собиралась уводить чужого мужа. Но если так вышло, ей нужно удержать при себе Кузьму до тех пор, пока она не научится выживать в лесу самостоятельно и не будет готова уйти из стаи.

Хоть раз взглянув на Анфису, легко было угадать ее прежний человеческий облик. Некогда она была дородной, крепко сбитой девушкой с румяным лицом, похожим на спелый каравай. Худоба не красила ее. Короткое туловище без выраженных изгибов талии по бокам казалось плоским, крошечные груди едва не выпадали из глубокого выреза донского платья, свободно висевшего на размашистых плечах и чуть оттопыривавшегося на широких бедрах, усохших до тазовых костей.

Издали Анфису легко было принять за нищую заморенную старушку, и только внимательно присмотревшись, можно было додуматься, что по человеческому возрасту она моложе отвергнувшего ее супруга лет на двадцать. Над ее курносым носом и в уголках маленьких узких губ прочно обосновались морщинки, разрезавшие как нож масло гладкую вампирскую кожу. Впалые темные глаза не раскрывались во всю ширь, придавая усталый вид безжизненно бледному лицу.

Ослабленное, подавленное чужой беспрекословной волей, пламя казачьей гордости Анфисы еще коптило, извергая мелкие искорки в ее почти погасших глазах.

"Не рождена она для упыриного житья", — предположила Марья. — "Ей бы растить детей, вязать стога на поле, ходить за скотиной да следить за муженьком, чтоб не загулял. А ежели изменит — тумаков ему отвесить. Не с кровожадным самодержцем, а с хозяином донского хутора ей надо было долюшку делить. Тот пришел бы в хату под хмельком, и хоть таскай его за воротник, хоть дай по лбу деревянной ложкой".

Марья еще не знала всех обычаев стаи, но уже понимала, что спорить с Кузьмой опасно, а замахнуться на него — проститься с жизнью. Под вечно недовольным взглядом одинаково замирали от страха мужики и бабы. Вожак был мощнее, выше, и, казалось, злее своих приближенных. Да и силой обладал намного большей. Один из всей стаи он ел, сколько пожелает, и на охоте не уставал, за добычей не бегал. Его одежда не была замарана в лесной грязи.

— Жаль, ручей неглубок. Не утопишь в нем приблудную сучку, — Анфиса не смогла умолчать.

Вожак зарычал на нее, и она убежала к норе.

— Рядом со мной держись, Семеновна. Не ходи одна, — посоветовал Кузьма, усевшись возле новой жены на берегу ручья.

Марья выплеснула на лицо полные ладони прохладной воды. Ей хотелось очиститься от скверны, разорвать оковы кошмарного сновидения и проснуться в объятиях Тимофея, согретой ласковым утренним солнцем и его теплом, почувствовать щекотание бороды на своем лице…