Продукт (СИ) - "Sutcliffe" - Страница 88

Йорн уговаривал Брайна не бросать поиск вариантов. Тот, конечно же, не собирался ничего бросать, но задолбала его вся эта история уже изрядно. Йорн чувствовал себя лежачим парализованным стариком, который без посторонней помощи даже нужду не может справить. В социальном плане вполне справедливо было назвать его отныне глубоким инвалидом. Кроме того, полное отсутствие суеты во внешнем мире заставляло задаваться вопросом, зачем ему самому было нужно возвращение к «нормальной жизни»? К нормальной ли? Согласно исследованиям, пациенты с тяжелыми травмами через несколько месяцев все равно восстанавливают прежний уровень фоновой удовлетворенности жизнью, который имели до потери мобильности. Йорн еще во время своего путешествия по Тибету понял, что смог бы вполне счастливо существовать в безлюдном и неприветливом крае наподобие Гриллефьорда. На стройке ему нравилось – всей команде нравилось у хозяина фирмы. Нравилось то, что можно самостоятельно регулировать объем болтовни, медитировать, не покидая рабочее место, или слушать книги, а под конец дня окинуть взором то, что сделал за смену, и даже потрогать руками результаты работы. Йорн перечитывал в последнее время социалистические лекции Уильяма Морриса и размышлял о свободе и радости труда – идеях, которые сейчас вызвали бы презрительную насмешку у большей части населения. Людям не должно нравиться работать – во всяком случае в тех областях, где плоды их трудов безразличны Системе. Радость от ежедневной деятельности – исключительная привилегия. Живые существа, находящиеся в постоянном стрессе и думающие только об удовлетворении откалиброванных Системой желаний, хуже размножаются… Иногда накатывало чувство, что если у Йорна будет занятие на каждый день и доступ к информационным ресурсам, то живое присутствие гомо сапиенсов в его мире станет, строго говоря, совершенно излишним. Те единичные сапиенсы, которые действительно глубоко и стройно мыслили, оставили после себя достаточно записей, чтобы ракшасу не освоить и за целую жизнь. Остальные в большинстве своем умудрялись рассказать все свои истории в первые три месяца знакомства.

И тут же его захлестывала волна воспоминаний об паркурщиках, о разгромленном по мрачной исторической иронии именно в 68-м году клубе анархистов; о «Золотом Льве» и кембриджском братстве долбанутых дебилов из Брайановой кампашки Хитрожопого Улисса, которые перевернули вверх дном и Оксфорд, и Кембридж, и добрую половину Лондона – в злую они соваться побоялись, хотя Йорн приглашал. А если бы у них имелась точка опоры и печень из титанового сплава, то и землю нафиг тоже перевернули бы. Йорн смотрел тогда на нахальные дебоши с позиции вечного серого кардинала и не мог понять, почему каждый раз, просыпаясь за полдень в незнакомом месте с головной болью, он решал, что с него хватит «человечины», и каждый раз, едва восстановившись после алкогольного отравления, снова вливался в людскую толкучку, в их идиотские затеи, происходившие от избытка joie de vivre и какого-то молодецкого отчаяния, которое само не верило в то, что оно именно отчаяние и есть, прикрывающееся лихим весельем обреченных. «Топси» и его оксбриджские сорвиголовы были другими, они верили, что стоят на пороге принципиально нового будущего. Улиссовцы двести лет спустя понимали, что родились, чтобы бегать наперегонки по кругу, но все равно сквозило что-то манящее в их полыхающем безнадеждии и непрерывном дадаистском перформансе, в который они превратили свои ежедневные занятия. Брайан собрал вокруг себя самых отбитых, самых ненормальных, самых непотребных и самых умных людей, до которых мог дотянуться. Йорн понимал теперь, что его человеческая часть вобрала в себя этот благородный абсурд, которого не доставало ракшасу, хотя Брайан утверждал в последствии, что ориентировался на планку качества, заданную ни кем иным, как братцем-вольперингером.

Глядя на воду во фьорде, Йорн, все еще переваривавший разговор на повышенных тонах со старшим братом, вспомнил один незначительный эпизод из очередной оксфордской пьянки.

– Гиббонс! Гиббонс! Гиббонс! Давай! Давай! – звенело у господина Аланда до сих пор в ушах. – Вали кембриджскую плесень!!!

Йорн стоял тогда на носу панта с шестом в руках, а вымокший до нитки Эндрю Гиббнос раскачивал лодку. Рядом, по правому и по левому борту держались еще два панта. В левом надрывались трое однокурсников Брайана Сорренто, такие же мокрые, но менее сосредоточенные, чем Гиббонс, раздувавший ноздри и методично переваливавшийся с одного борта на другой. Музыкальным сопровождением к процессу служил грохот катавшихся по дну выпитых бутылок. Справа, встав в полный рост, орал Брайан, холеный, красивый и дорого одетый. Тут же рядом с ним сидел Сэмми. Он, пожалуй, единственный не оглашал окрестности истошными воплями. Вместо того он смущенно хихикал, периодически прикладываясь к пиву, и непременно зачем-то заглядывал внутрь бутылки после каждого глотка. Йорн люто ненавидел моменты, когда Сэмми был пьян. Несмотря на то, что из семерых он вел себя приличнее всех (куда приличнее самого Йорна) на него было противнее всего смотреть. Возможно потому, что Йорн уже тогда начал замечать, что Сэмми пьет как-то по-другому, не как все. Напиваясь, он окончательно забирался в свой невидимый прозрачный пузырь и смотрел оттуда на окружающих плавающим, странным взглядом. Однако взгляд этот Йорн все чаще замечал у Сэмми даже в самые обычные дни.

- Аланд! Сука! – ревел Брайан. – Если ты сейчас же не спрыгнешь, я тебя сам утоплю! Я же против тебя ставил! А я очень не люблю проигрывать! Прыгай, сволочь!

- Брайан, у меня сейчас руки освободятся, я молнию расстегну и покажу, где бы я ж-желал тебя видеть, – огрызался Йорн весьма агрессивно.

- Чего-чего? – щурился Брайан.

- Сорренто, на х…ю, говорит, он тебя вертел! – желчным голосом подсказали с соседней лодки, после чего взрыв гогота потряс пустынную реку.

- Аланд, пожалеешь! Такое оскорбление ты можешь смыть только водой из вот этой самой долбаной реки! Не выпендривайся, Аланд! Делай, что тебе говорят!

- Брайан, а какого х-хера ты ставил против меня? – рыкнул Йорн, едва не поскользнувшись на залитой водою доске. Переругивание с Брайаном его сильно отвлекало от основной задачи. Впрочем, оно в той же степени отвлекало и противника, потому как Эндрю Гиббонс время от времени переставал качаться, чтобы поржать вместе с остальными.

- Потому что я не могу ставить против моего лучшего друга! – объявил Сорренто. – В воду, сукин ты сын! В воду! Эндрю, давай соберись, твою мать!

- Вот, говнюк… – рыкнул Йорн.

- Сэмми, навались-ка на левый борт! – отдал приказ Брайан, а сам опустился на колени, дотянулся до Йорнова ялика и изо всех сил надавил на борт лодки. – Получай!

- Сорренто, аккуратней! – крикнул Эндрю.

Пант зачерпнул воды, а Йорн слетел с носа и с громким плеском и руганью свалился в воду. Свист, развязные пьяные вопли, истерический хохот и долгие, несмолкающие аплодисменты ознаменовали его падение. Йорн вынырнул, отплевываясь и неприязненно морщась, потому что вода была довольно холодная и не весьма чистая. У него в колледже висело предупреждение о том, что несколько человек подхватили кишечную палочку, после пантинга на реке Кэм. И ничто не заставляло предполагать, что индустриальный Оксфорд чем-то уступает Кембриджу в плане количества инфекции на объем воды в реке Червелл. Кишечной палочки Йорн, правда, не очень боялся, опыт показывал, что он вполне может съесть гамбургеры, выброшенные в мусорку сотрудниками Макдональдса после смены, но все равно испытывал чувство гадливости.