Вера в сказке про любовь (СИ) - Чепенко Евгения - Страница 72

Мне ее убить хотелось!

Она смотрела на Пересвета и во взгляде ее читалась изрядная доля надежды. Вроде как не посторонняя ему долгое время была. На меня она тоже изредка смотрела и пыталась найти объяснение «почему?» Что во мне такого уникального или особенного. Я могла бы подсказать, но полагаю она и сама когда-нибудь найдет ответ. Или не найдет. Это уже не мое дело.

Мое дело сидело у меня на коленях и увлеченно жевало. Самое забавное, Тем сам себе брать или держать ничего и не пытался. Он рот открывал. А что туда вкладывать и сколько предоставлял решать мне.

Я и раньше держала детей на коленях, кормить тоже доводилось, но никогда эти два процесса не порождали во мне спокойствие. Если уж быть честной, то испытывала я по большей части раздражение, смешанное с недоумением. Обычно детей мне поручали по инициативе маминых подруг. Вера ведь должна ощутить прелести материнства. К сожалению, Вера не находила ничего прелестного в положении десятиминутной няньки. Дети, как дети. Никакого благоговейного трепета или всепоглощающего умиления. Я почему-то всегда смотрела в широко распахнутые наивные глаза «лялечки» и думала, что на месте матери или бабушки ни за что бы не стала доверять ребенка чужой женщине без крайней необходимости.

Теперь же я думала о том, что Тём ощутимый, теплый и живой. Странные и непонятные эпитеты, но они лучше всего описывали мои чувства в тот момент. Тяжелый, как тройка Пофигов, с острыми локтями и невероятно тонкими запястьями Артём неустанно ерзал на моих коленях. Никогда не замечала насколько тонкие и длинные у детей косточки. Он прижимался теплой спиной к моему животу и груди и иногда запрокидывал голову, заглядывая мне в лицо.

В большинстве женских романов не рассказывают, каково это на самом деле привязаться к чужому ребенку. Есть он, есть она, есть «Тыдыщ», и на десяток страниц из ста у него есть дитя. Дитя, как правило, от пяти до четырнадцати лет. Достаточно большой, чтобы не портить «Тыдыщ» искусственным вскармливанием и ночными дежурствами у детской кровати, недостаточно большой, чтобы иметь уже собственное сложившееся мнение. Она проводит с дитем серьезный, проникновенный, но ужасно нежный диалог, и дитя вдруг говорит: «а можно я буду звать тебя «мамой»?» И она отвечает: «ну, конечно, можно!» В процессе книги наша героиня за дитя заступается пару раз, пару раз гладит по головке, а потом живут они все вместе долго и счастливо и рожают еще. Мне почему-то всегда вспоминаются фигурки школьников на обочинах. Такие плоские муляжи для безответственных водителей. Едешь по заснеженному Питеру, а возле столба девочка с рюкзаком, в летней юбочке и с бантиками. Если не приглядываться, на живую немного похожа, пугает своим несезонным одеянием.

Встречаются и забавности совсем, когда автор уверяла, будто ее героиня все теми же шаблонными приемами за неделю другую входила в доверие к подростку. И вот они уже к эпилогу такие друзья, прямо не разлей вода. Серьезно? Нет разума более живого и колкого, чем разум подростка. Ранимые, с обостренными инстинктами и неуемным любопытством, умные, хитрые, вспыльчивые, вступившие в борьбу за место под солнцем среди взрослых они родным-то родителям не доверяют до конца. А уж чужой тете, что додумалась побаловаться проникновенными наставлениями, доверять не станут никогда. Хотя могут притвориться. Половина моих учителей жизненными наставлениями увлекались. Не припомню, чтоб я их слушала.

- Доедайте и поехали, - мягко проговорил рядом с моим виском Свет.

Я вздрогнула, застигнутая врасплох, и обернулась. Старший из моих двоих мальчиков смотрел на меня с улыбкой. Конечно, я не хотела, чтоб он был подавлен или расстроен, но ожидала, что будет, как минимум, напряжен. Незваные зрители нас не покинули, мы их пока тоже, но он почему-то улыбался. Я постаралась найти скрытые эмоции в глубине синих глаз. Не нашла. На душе у Света было легко. Насвистывая «цыганочку», он принялся тушить угли и разбирать мангал.

Украдкой я взглянула на реакцию новых знакомых. Никому не было никакого дела, кроме Милы, само собой. Стараясь не думать об этой девушке, я докормила Тёма. Затем не без помощи нашего папы мы вымыли руки и тихо удалились в машину. Свет присоединился к нам минут через десять.

- Все пристегнулись?

Я кивнула.

- Тогда поехали.

…

- И вы поехали?

- Нет, у водопадов заночевали, - прошептала я в трубку. – Конечно, поехали.

- Фиговенько, - точно так же шепотом констатировала Карина.

- Думаешь?

- Ну, тебя там экстремисткой теперь считают.

- Экстремалкой, – поправила я.

- Не надейся. Экстремисткой и обидчицей, - Кариша, как обычно, в довольно категоричных формулировках подводила итог услышанному. – Мальчикам пофиг, а вот девочки милую Милу пожалели, а тебя поругали. Разлучница.

Я закрыла глаза ладонью.

- Разлучница? Я?

- Не дергайся. Никто, кроме Милы, так не думает. Просто поддержать-то надо, сказать то, что девчонке сейчас хочется услышать больше всего. Людям правда, вообще, редко нужна. Ты не выясняла, кем милая Мила трудится?

- Нет пока.

Карина вздохнула.

- Ладно. Как вернешься, звони.

- Пока, - шепнула я.

- Пока, - повторил с заднего сиденья Артём.

Я оглянулась. Мы с малым сидели в машине и ждали, пока наш капитан за бортом установит контакт с представителями местного гостиничного бизнеса.

- Тём, - позвала я. Ответа не ждала, уже даже не считала такое «не ожидание» чем-то из ряда вон. Единственное, что я хотела, - взгляд, хотя бы мимолетный. Конечно, и его я не получила. Но, как говорится, вода камень точит.

- Тём, - позвала я еще раз.

Не сработало.