Ретро-Детектив-4. Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Персиков Георгий - Страница 12

К счастью, диагноз эскулапа не подтвердился, ночь Тараканов провел в бреду, а утром ему полегчало. Частнопрактикующий немец-врач Штольц констатировал тяжелую простуду.

Молодой организм скоро взял свое, и меньше чем через неделю Тараканов был практически здоров.

Первым визит к выздоравливающему нанес исправник.

— Лежите, лежите, — сказал он и даже попридержал за плечо пытавшегося встать с кровати Тараканова. — Вот, пришел вас проведать, гостинчиков принес. — Исправник выложил на тумбочку у кровати большой апельсин. — И поздравить. Вот-с. — Батурин достал из кармана сложенную вчетверо газету, водрузил на нос пенсне и с выражением прочел: — «Высочайший приказ. О чинах гражданских. Производятся… так-с… Вот: в коллежские регистраторы — так, так, так… исправляющий должность полицейского надзирателя города Каширы Тараканов, с утверждением в указанной должности». Успели чин дать к Рождеству. А все я! Как только октябрьский манифест вышел, так я документы в губернию и отправил.

— Спасибо, Сергей Павлович! — Тараканов опять попытался встать.

— Лежите, лежите. Поздравляю и от себя лично говорю «спасибо». — Исправник понизил голос: — Вы меня очень выручили, голубчик. Не разыщи вы денег, я бы уже неделю себе место искал. Жандармский ротмистр Кожин, что сюда приехал дознавать этот разбой, мне так и сказал: если бы, говорит, Сергей Павлович, ваш надзиратель денег так быстро не разыскал бы, не сносить вам головы. Еще раз — крепкое мое спасибо. Услугу вашу никогда не забуду.

— Рад стараться, ваше высокоблагородие!

Посидев еще минут десять и отказавшись от предложенного матушкой чая, исправник сослался на неотложные дела и удалился.

Через полчаса в комнату зашел потомственный почетный гражданин Добронравов. Он переложил внушительных размеров узелок из правой руки в левую, перекрестился на образа и поклонился вскочившему с постели надзирателю.

— Как здоровье, Осип Григорьевич, ваше благородие?

— Спасибо, уже почти здоров.

— Слава тебе, господи! — Добронравов опять перекрестился. — А я вот выбран нашим городским купечеством поздравить вас с великим праздником Рождества Христова и передать самые наилучшие пожелания. Мы еще в канун праздника собрались, да матушка ваша не пустила, плохи вы еще в ту пору были. Позвольте передать вам наши скромные дары — тут-с гусек, стерлядочка (это от меня лично), ну и другие разные деликатесы.

— Спасибо большое, но я, право, не могу…

— А еще к светлому празднику уполномочило меня наше городское купечество, во исполнение многолетней традиции, преподнести вам конвертик со сторублевочкой, чтобы имели вы возможность приобрести себе чего пожелаете.

— А вот от этого увольте. Денег я с вас тем более взять не могу.

— Это как? — В голосе купца слышалось неподдельное удивление.

— Не могу и все. Я мзду не беру.

— Какая же это мзда? Ежели вы, например, матушке своей на праздник платок подарили, это разве мздой называется?

— То мать родная, а не посторонние люди.

— Господи! Какие же мы посторонние? Вы нам теперь как отец родной, и даже лучше, потому государем нашим поставлены блюсти покой и охранять барахлишко наше, неустанными трудами нажитое. Предместник ваш брал, не брезговал, его предместник тоже.

Добронравов был поповским сыном, год отучился в семинарии и потому изъяснялся несколько витиевато.

— Сказал не возьму, значит — не возьму, и не просите. А обязанности свои я без всяких даров исполнять буду, как положено.

Поуговаривав надзирателя еще минут десять, Добронравов досадливо махнул рукой и пошел на выход, оставив узелок на столе.

Заметив это, Тараканов ринулся было догонять купца, но остановился.

«Пожалуй, гуся-то можно оставить. Да и стерлядку. Мать ушицы приготовит. А то ведь я праздник и не отметил. А как поправлюсь, пойду в номера к Добронравову и отдам ему деньгами чего следует».

— Мама!

— Чего, сынок?

— Там на столе провизия. Не сделаете ли вы ушицы?

— Конечно сделаю. И уху сварю, и гуся пожарю! Радость-то какая! Эх, отец не дожил, а то как бы был рад, сам-то и не мечтал о таком почете!

Мать села на табуретку у кровати и заплакала.

— Мама, мне мундир надо пошить и шинель, форма-то другая у надзирателя. Есть ли деньги?

— Ради такого дела поищем, перехватим у кого. Дорого ли?

— За все рублей сто придется отдать.

Мать аж ахнула.

— Сто! Уж очень дорого.

— Старую шинель можно продать. Да и форменную сюртучную пару. Я даже знаю кому. Никодимова в канцелярские служители произвели, а мы с ним одной комплекции. Я думаю, рублей двадцать пять он даст.

— Все равно дорого!

Когда из кухни начали раздаваться соблазнительные запахи, в комнату к больному зашел Кудревич. Из одного кармана шинели он вынул бутылку «Фин-шампаня», из другого — огромное антоновское яблоко.

— Я хоть и не доктор, но лекарство вам принес, — весело сказал он, садясь на табурет. — Есть ли нож у вас и штопор?

— Матушка спиртное не приветствует…

— Не пьянства ради, а здоровья для можно. Екатерина Сафоновна! — крикнул Кудревич в кухню. — Можно вашему сыну рюмочку коньячку для здоровья? Врачи рекомендуют.

— Ну коль врачи, то можно. Но только одну. Да вы погодите, я на стол соберу. — Мать зашла в комнату, вытирая руки о передник.

— Не утруждайте себя, я ненадолго, мне сегодня дежурить и через полчаса надо быть на рапорте у исправника. А вот за приборы буду признателен.

Мать принесла рюмки, нож, штопор и блюдечко с тонко нарезанным салом.

— Уж не обессудьте, на скорую руку.

— Прошу и вас с нами.

— Что вы, что вы, я совсем не пью. Ну а вы не стесняйтесь. Может, самоварчик?

— С радостью, но недосуг.

Мать ушла, а Кудревич налил две рюмки. Коллеги чокнулись. Коньяк оказался превосходным.

— Вот я что вам скажу, коллега. Неправильно вы службу начинаете.

Тараканов повесил голову.

— Я сам все время об этом думаю. Сказал же мне охранник знак подать, а я… Ведь очевидно же все было, а я не связал появление на платформе Волкова и «экс».

— Вы, простите, сейчас о чем?

— Как же? О задержании.

— А… Ну об этом отдельно поговорим, завтра я с утра свободен и специально к вам приду. А сейчас я про другое. Вы зачем хороших людей обижаете?

— Кого?

— Да всех купцов города. Люди от чистого сердца с праздником вас хотели поздравить. А вы? Гордыня — смертный грех.

— Да при чем здесь гордыня? Брать деньги с обывателей — противузаконно. За это статья есть в Уложении.

— Господи! Какая статья? Вы юрист? Статьи у нас есть за мздоимство и за лихоимство, а за получение подарков статьи нету!

— Это не подарок.

— А что?

— Витольд Константинович! Неужели вы не понимаете? Ну, хорошо, возьму я деньги. А дальше что? Пойду я через месяц к Добронравову с проверкой соблюдения обязательного постановления о времени закрытия ресторана. А он после часу ночи открыт. Нарушение? Нарушение! Я на него протокол, а он мне про сто рублей напомнит.

— Ну, во-первых, это уж и не такое большое нарушение. Подумаешь, ресторан не вовремя закрыл! А если гости закутили? Если они веселиться хотят? И при этом ведут себя благородно, морды и посуду не бьют, голыми на улицу не выскакивают, никому не мешают, никто на них не жалуется? Что будет плохого, если люди лишний часик винца попьют, а Добронравов лишнюю синенькую заработает?

— Но закон, обязательное постановление!

— Осип Григорьевич, не в упрек вам будет сказано. Молоды вы. Опыта у вас нет. И потом — кто сказал, что Добронравов вам про сегодняшнюю «катю» напомнит? Это — традиция, обычай, сродни, ну я не знаю… Сродни купанию на Крещение в проруби. Идет из глубины веков! Вам известно, что Николай Первый каждое Рождество и Пасху квартальному надзирателю того квартала, где Зимний находится, по триста рублей высылал? Император!

— Да это анекдот.

— Никакой это не анекдот, а исторический факт. А не будете соблюдать традицию — не наладите с людьми отношений. А купечество — наша надежда и опора. Тот же Добронравов — гласный городской думы, благотворитель известный. Он и полицейскому управлению помогает — вот, в прошлом году кредита казенного не хватило, так он на канцелярию двести рублей выделил. В этом году машинку печатную обещал купить. А вы ему — от ворот поворот. В общем, вот. — Помощник исправника достал из кармана сюртука уже виденный Таракановым конверт. — Вот вам сотня, и не смейте отказываться.