Антоллогия советского детектива-40. Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Якушин Геннадий Васильевич - Страница 278

Но Щусь преподнес Мудрому последний «подарок» — не стал ждать, пока его начнет пытать СБ, — застрелился. Оставил записку: «Плевать я хотел на вашу борьбу! Синица тоже хотела море зажечь, а толку? Перед путешествием на тот свет оставлю вам свой скромный подарок. Надеюсь, вы им подавитесь, чтоб вы все провалились сквозь землю и не поганили ее, вонючки!..»

Отдельно было приписано для Боркуна:

«Не ищи свою записную книжку — она переслана по назначению. Дерьмовый из тебя эсбековец. Трус и шмаркач».

О какой записной книжке писал Щусь, Мудрый не знал. Это предстояло выяснить. Но ясно было, что ближайшее будущее ничего хорошего не сулит.

Глава XXIX

Связь со Златой Гуляйвитер прервалась, и Мудрый не смог ее восстановить. Видать, чекисты воспользовались болтовней «Зори» и приняли меры.

Мудрый провел следствие. Оказалось, что Щусь уже давно выражал опасные мысли по поводу бесперспективности борьбы.

Жил журналист в маленькой каморке, которую снимал за гроши. Референту она напомнила могильный склеп. Сходство усиливалось тем, что стены каморки были из ноздреватого цемента. Много лет назад их побелили известкой, теперь она вытерлась, слиняла, посерела от многослойной пыли. Комната была узкой и длинной, в ней стояли железная солдатская кровать, грубо сколоченный из неоструганных досок стол и такой же стул. В углу громоздились пустые бутылки из-под расхожих сортов шнапса.

Мудрый недолго посидел на табурете, ощупывая взглядом комнату. Ему было ясно, что тайников здесь нет, ибо комната стояла голая, как одинокое дерево поздней осенью. Но он для порядка простучал и ощупал ее пядь за пядью. К удивлению своему, тайничок он все-таки обнаружил — в толстой крышке стола легко отодвигалась одна из планок. В углублении лежало простенькое обручальное колечко — когда-то давно, до войны, Щусь был женат на скромной дивчине из Тернополя. Хранил, наверное, он это кольцо как единственное напоминание о прежней жизни, казавшейся ему отсюда, из чужой земли, далеким и нереальным сном. У каждого человека есть свое право на память.

Нет, Щусь не мог быть агентом, засланным в стан ОУН, — в этом Мудрый был уверен. Потом он «беседовал» с Макивчуком. Этот шелудивый пес грохнулся на колени и, размазывая ладонями слезы на пухлых, дряблых щеках, клялся, что не хотел нанести ОУН никакого зла.

— Вы ж, друже референт, знаете мою жизнь лучше меня самого, — всхлипнул Макивчук.

— Знаю, — кивал Мудрый.

— Я посвятил ее великому делу борьбы…

— Не преувеличивайте, Левко Степанович, — равнодушно поправлял референт, — в своей жизни вы многим занимались…

— Все было, — угодливо соглашался Левко Степанович, — я говорю о самом главном.

— Наверное, мы вас пристрелим, — как о чем-то твердо решенном сообщил Мудрый.

Макивчук замер, не в силах оторвать голову от пола. Его била мелкая дрожь, и он напоминал жирного паука, которого пришпилили иглой.

— Пожалейте, — белыми губами прошептал он.

— Хорошо, — опять кивал Мудрый. — Мы вас пожалеем, а вы расскажете, при каких обстоятельствах и когда вас завербовали чекисты, и бумажку про то напишете…

— Нет! — закричал Макивчук. — Клянусь всем святым для меня!..

— Не надо, — поморщился Мудрый, — цену вашим клятвам мы знаем!

Как обычно, допрос он вел безликим, без интонаций голосом, который наводил смертельную тоску. Задавая вопросы, Мудрый смотрел мимо Макивчука, будто того не существовало. Сидел он сгорбившись, нахохлившись — усталый пожилой человек, которому скучно и жаль терять попусту время.

И это равнодушие нагоняло на Левка Степановича холодный ужас — он-то хорошо знал, в какие минуты и почему переставала интересовать чинов СБ судьба таких, как он.

— Пишите, — подвинул Мудрый Левку Степановичу лист бумаги. — Пишите, шановный…

Он, не повышая и не понижая голос, продиктовал Макивчуку текст «признания»; я, такой-то и такой-то, признаю, что был завербован ворогами в 1944 году и с тех пор стал их агентом… Передавал сведения о подпольных звеньях, выдал линию связи Мюнхен — «земли»… В чем собственноручно и расписываюсь…

— Почему в сорок четвертом? — только и хватило духу у Макивчука спросить.

— А когда вы последний раз видели тех большевиков? Конечно же, перед тем как кинуться на Запад, — вполне резонно объяснил референт СБ. Он аккуратно сложил листок бумаги, сунул его в папку. И предупредил: — Чтоб без фокусов.

Макивчук понял, что его не собираются убивать — зачем тогда расписка? — просто службе безопасности понадобился документ, при существовании которого за его жизнь теперь никто не даст и ломаного гроша.

Мудрый несколько недель пытался установить хоть какую-то связь с Гуляйвитер и ее группой. Он решился на крайнее средство — на свой страх и риск отправил одного из самых надежных своих курьеров. Курьер выбрал маршрут через Польшу, точнее, через Жешувское воеводство, которое неплохо знал — «гулял» по нему в сорок третьем в сотне Шпонтака. Курьер, хорошо проинструктированный и снаряженный, прошел сквозь польскую границу и… попал в засаду у Новой Гуты.

Мудрый вытер холодный пот только тогда, когда убедился, что курьер погиб в перестрелке: он считал, что мертвый связник всегда лучше схваченного.

Майор Стронг, которому доложили о неожиданном провале линии связи, отреагировал так, как от него и ждали: обозвал Мудрого, Боркуна и всех остальных вонючими ниггерами, приказал немедленно любыми способами возобновить контакты с Гуляйвитер. А пока, сказал он, субсидии на операцию будут временно прекращены. Судьба Макивчука Стронга не интересовала. «Своих ублюдков сами приводите в чувство», — сказал он.

Мудрый не мог знать, что Стронг тоже попал в неприятное положение: он успел доложить «наверх», что операция развивается успешно. Стронг снова и снова требовал к себе Мудрого и Боркуна и, багровея от гнева, давясь проклятиями, «советовал» немедленно, не теряя часа, найти выход.

Так шел день за днем. Мудрый ничего не мог придумать.

Глава XXX

Бес узнал об аресте Гали Самчук очень быстро. Сработала двойная подстраховка: хозяйка контактного пункта не пришла в условленное время на исповедь в церковь. Священник, который всегда проявлял о своих прихожанах достойную похвалы заботу, навел справки. Соседи видели, как под вечер к дому Самчук подъехала крытая машина и из нее вышли трое. Они недолго пробыли в доме, а к машине возвратились с хозяйкой…

Бес не мог знать, почему провалилась Самчук, — он, естественно, «Зорю» не читал. И сделал только то, что должен был сделать: дал сигнал тревоги по всей линии связи. Тоненькая ниточка, связывавшая его с центральным проводом, порвалась. Требовалось очень быстро связать ее — для этого существовали запасные явки. Он приказал одному из своих ближайших помощников, тому, кто «наведывался» к Лесе Чайке, срочно провести «ревизию» — проверить, можно ли пользоваться запасными пунктами. Через несколько дней Бесу доложили, что их больше не существует — очевидно, Самчук «запела», то есть разговорилась и, пытаясь спасти себя, назвала всех, кого знала.

Бес был убежден, что лично ему пока провал не грозит: от Самчук его отделяла система паролей, промежуточных контрольных проверок. Провалившаяся связная, конечно, могла предполагать, что кто-то возглавляет всю сеть, но этот «кто-то» был для нее скорее личностью мифической, нежели реальной.

С Бесом она никогда не встречалась.

Итак, за свое ближайшее будущее Юлий Макарович Шморгун мог не волноваться.

Однако он не мог и остаться без связи. Никто не простил бы ему провал крупной операции. Будущее в таком случае все равно не сулило ему ничего хорошего. Рушилась мечта уйти на Запад.

Он вызвал на срочную встречу Шеремет. И поскольку в нынешних обстоятельствах он никому больше не доверял, то встречу решил провести у себя на квартире — почему-то надеялся, что чекисты все еще ее не засекли. Впрочем, для надежды у него были веские основания: часами Бес вел наблюдение за своим домом, а слежки не замечал.