Антоллогия советского детектива-40. Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Якушин Геннадий Васильевич - Страница 255

— Разбой? — спросил Щусь.

— Да нет, разбой — это когда до банка доберемся. А сегодня ночью только экспроприация излишков.

Козырь почти серьезно объяснил, что немцы в долгу перед Украиной — немало там награбили в оккупацию, да и их, оуновцев, крепко подвели: орали «дранг нах!..», обещали победу, а что получилось? Так что не грех им и поделиться кое-чем с бывшими соратниками.

— Грабеж на идейной основе, — подвел итог разглагольствованиям Козыря Щусь. — Что же, жить надо. А с протянутой рукой не пойдешь. И церкви здесь другие, да и не подают, сквалыги.

— Пусть куренные и проводники попрошайничают у высоких порогов, — съехидничал Козырь, — а мы люди простые: козака шаблюка кормит.

— Так, так, — Щусь окончательно решил, что иного выхода нет; хочешь жить, цепляйся за соломинку. — А что твой напарник молчит?

— Так я всегда молчу, — неожиданно густым басом прорычал спутник Козыря, — чого базикаты? Пистоль под нос — р-раз, карманы вывернул — два… И ходу!.. Не впервые…

— Пусть он лучше молчит, — сказал неодобрительно Козырь. — А то еще что-нибудь ляпнет.

Не понравились Козырю слова дружка о том, что не первый раз.

Они встретились в точно назначенное время поздним вечером, когда улицы опустели и даже редкие полицейские покинули темные переулки, замаячили на освещенных перекрестках.

Щусь узнал Боркуна только тогда, когда тот поднял руки. Узнал и отодвинулся, чтобы эсбековец его не увидел. Впрочем, Боркун был так перепуган, что не признал бы в эти минуты и родного отца, не то что какого-то там бывшего журналиста, которому и руку при встрече не подавал.

У Щуся от ярости скрипнули зубы: сытые, довольные «борцы за идею» не с пустым брюхом и не с тощим бумажником перебиваются на чужбине. Он размахнулся и двинул Боркуна рукоятью пистолета.

— Зачем ты его? — спросил Козырь.

— Со знакомым поздоровался, — процедил Щусь.

Уже дома, в своей каморке, он страницу за страницей перелистывал записную книжку Боркуна. Листал неторопливо — самая короткая в его националистической борьбе «операция» прошла успешно, на столе стояла бутылка шнапса, закуска, что Щусь позволял себе редко.

Значение некоторых записей в книжке он понял. И решил, что надо бы послать ее людям, которым будет она небезынтересной. «А что, — пробормотал про себя, — посмотрим, проглотят ли эту пилюлю Боркун и Мудрый…»

Он ненавидел тех, кто сломал его жизнь, капля за каплей потчуя националистической отравой.

— Пусть подавятся своим варевом, — процедил злорадно странный человек Щусь, надписывая на конверте адрес.

Глава XVII

Коломиец и Буй-Тур встречались теперь часто. Полковник приглашал Буй-Тура на чашку чаю к себе в кабинет, и разговор у них тянулся иногда до полуночи. Как это ни странно, но именно в тюрьме Буй-Тур впервые за последние годы почувствовал себя человеком. Кончилась дикая безнадежная гонка по лесам. Не надо было ни самому стрелять, ни спасаться от выстрелов. Полегли в лесах, крепко сели в лагеря хлопцы его сотни.

Охрана в разговоры с ним не вступала и вообще относилась равнодушно. Следователь вел допросы неторопливо, не кричал, наоборот, вроде бы относился к его показаниям с доверием.

— Меня расстреляют? — спросил его Буй-Тур.

— Меру наказания вам определит суд.

— Почему обращаются со мной на «вы»? На моих руках кровь…

Буй-Тур протянул вперед руки — сильные, с широкими ладонями. Растопыренные пальцы чуть подрагивали.

— Нервы шалят… — отметил следователь. — Надо показать вас врачу.

Буй-Тур едва не взвыл от тупой, саднящей боли, ударившей в сердце. Его, лесного волка, показывать невропатологу?

— Меня не в больницу, а в клетку железную надо, — процедил сквозь зубы. — Чтобы все видели, какие на внешний вид бандиты…

Следователь хотел сказать, что Буй-Тур не первый из лесных «гостей» после поимки занимается самобичеванием, бандит пошел удивительно однообразный — сперва шкодит, потом исступленно кается. Но сдержался. Следователю надлежало вести допросы ровно и спокойно, ничем не выдавая своих подлинных чувств. И все-таки Буй-Тур не принадлежал к разряду обычных лесных бандитов, это следователь определил быстро. Сотник был из числа тех обманутых, кто на первых порах, во всяком случае, искренне верил, что он «борец» и «лыцарь». У себя в камере Буй-Тур ночи напролет сидел, уставившись в стену, один на один со своими думами.

У него не было желания жить, и он сказал об этом Коломийцу.

— Легкий выход, — ответил полковник. — Вы нашкодили и исчезли… А кому-то за вами кучи грязи разгребать?

— А что я могу? — У Буй-Тура вошло в привычку разговаривать, не поднимая тяжелую, с густым чубом голову.

— Почему ваша сотня последние месяцы затаилась, отказалась от налетов и терактов[56]? — резко спросил Коломиец.

Буй-Тур еще ниже опустил голову.

— Боялись носа показать.

— Неправда, — уверенно сказал полковник. — Мы знаем, что у вас был приказ: затаиться, выждать время, сберечь людей и ждать особых указаний.

— Да.

— Вы успели получить эти указания?

— Нет.

Буй-Тур начинял понимать, что Коломийцу известно больше, чем он предполагал.

— Вас берегли для важной операции? Какой?

— Мы должны были принять двух курьеров.

— Почему двух? Что за роскошь? — иронически спросил полковник.

— Ну хорошо, — после некоторого раздумья сказал Буй-Тур. — Я не прошу сохранить жизнь. Она мне ни к чему. И даже сыну лучше будет, если я исчезну в неизвестности. Люди забудут и бандеровщину, и меня вместе с нею, и никто, даст бог, не попрекнет сына отцом-бандитом…

— А, вон вы куда! — протянул Коломиец. — Не сомневаюсь, что ваш сын вырастет хорошим человеком — об этом позаботятся его мать, другие люди. Но не надейтесь — бандеровский бандитизм не забудем. Мы уже научились все помнить, чтобы в будущих схватках не оказаться безоружными.

— Предусмотрительные…

— Мы построим на месте сожженных вами сел новые. Они будут краше старых. Жизнь в них будет лучше, богаче. И в каждом селе, где побывали бандеровцы, мы поставим погибшим памятники. На обелисках золотом выбьем фамилии замордованных, замученных бандитами людей. Они всегда будут напоминать о мужестве павших и о подлости тех, кто поднял руку на народ.

Коломиец говорил тихо, но в словах его чувствовалась такая сила, что Буй-Тур не сомневался: так и будет, как сказал полковник.

— Вы хотите знать, почему берегли мою сотню? — после тяжелого молчания спросил Буй-Тур.

Месяцев за пять до ареста Буй-Тур получил необычный грепс. Ему предписывали свернуть активные действия и уйти в глухое подполье. Сотне запрещали предпринимать самостоятельные шаги, она ждала курьера с особыми полномочиями, который сообщит, что делать дальше. А пока надлежало связаться с Бесом — он распорядится о некоторых приготовлениях, которые требовалось сделать до прихода курьера.

— Вы вышли на связь? — спросил Коломиец.

— Я вошел в контакт с Бесом — эсбековцем. Он лично побывал у нас, инспектировал сотню.

— В чем заключалась инспекция?

— Бес долго беседовал с моими людьми.

— Сколько в сотне было к этому времени боевиков?

— Сорок семь. Мы понесли потери в боях.

— Что сделал Бес?

— Пять человек из наших получили приказ оставить сотню. Куда они ушли, я не знаю.

— Так-так, — Коломиец что-то черкнул в блокноте. — Что это могло означать?

— Только одно: Бес перетряхивал сотню, избавлялся от вызвавших подозрение.

— Он был один?

— Нет, с ним пришел телохранитель. Его псевдо «Мовчун».

— Вы думаете, отмеченные Бесом люди далеко не ушли?

— Они исчезали поодиночке, их выводил на тайную тропу Мовчун.

— Ясно…

Пятеро не внушали доверия, и их уничтожили руками Мовчуна. Не впервые националисты перед какими-то акциями чистят ряды — это их обычная практика. Сотне и впрямь предстояло какое-то важное дело, и служба СБ заранее выкорчевывала нестойких. У Буй-Тура наверняка было несколько насильно угнанных из сел парней. От них и избавились.