Антоллогия советского детектива-40. Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Якушин Геннадий Васильевич - Страница 237

Но этого уже не могло быть: детство давно миновало. Крук выбрал минутку, поманил Злату. Она подошла так, будто давно ждала, когда ее позовут.

— Давно не виделись, — сказал Крук.

— Сто пятьдесят шесть дней.

— Считала? — обрадовался Крук.

— Сто пятьдесят шесть дней назад вы приезжали к нам на курсы.

— А… помню, был Праздник оружия.

— Да.

— А я сейчас увидел тебя там… на нашей родине…

Злата ничего не сказала в ответ. Что же, если руководство пошлет ее на Украину, она готова выполнить приказ.

— Не скрою от тебя, что связи с «землями» оборваны, курьеры не могут туда пробиться.

Ответить, что это ей известно? Но такие вещи не положено знать рядовому члену ОУН. И опять Злата промолчала.

Крук оценил это. «Вдобавок и умненькая», — отметил он. Крук не любил красивых девиц: по его убеждению, они обычно не отличались широтой ума. Эта была исключением. Мудрый и Боркун рекомендуют ее для новой операции. Что же, пусть пройдет проверку — посмотрим.

Таково было правило: самые верные перед новым поручением все равно подвергались проверке. Какие связи появились за последнее время? Что за контакты?

В гостиной стоял разноголосый гомон. После нескольких добрячих чарок исчезла сковывавшая всех степенность. И даже хлопцы, охранявшие особняк, смотрели не так хмуро: перед ними на подносе тоже стояли чарки.

Раздался переливчатый женский смех. Запрокинув голову, смеялась Галя-машинистка; один из сотрудников редакции что-то нашептывал ей, поглаживая оголенную коленку.

Боркун увел в дальний угол Стефу, что-то ей втолковывая. «Наверное, уговаривает», — безразлично подумал Крук. Так называемые «нравственные» качества соратников не особенно его интересовали. Они жертвуют достатком и жизнью в борьбе, не получая взамен ничего, кроме призрачных надежд. Неудивительно, что иногда хотят развлечься. Такое обоснование Крук придумал давно и придерживался его, к удовольствию подручных: приятно было грешить на идейной основе.

Стефа согласно кивнула Боркуну. «Недолго сопротивлялась», — иронически отметил Крук. У Стефы был обещающий взгляд и томная походка.

Немного осоловевший Левко Степанович разглагольствовал в кругу друзей «о перспективах», рассчитывая, что его рассуждения слышны и Круку. «Орет, как на ярмарке, — поморщился Крук, — не редактор, а сорочинская тетка Параска». Гоголя он не любил (омоскалился), но почитал за яркий язык.

Крук перевел взгляд на Злату.

— В ближайшие дни мы встретимся, — сказал.

И выждал: как отреагирует?

— Предстоит важное дело. Готовы ли?

— Да, — без колебаний ответила Злата.

— Мне нравится ваша решительность. Но ее одной мало. То, что следует сделать, под силу не просто волевым — умным людям.

— Я не из дурочек, — сказала Злата и чуть покраснела: не будут ли приняты ее слова как пустая похвальба.

— Хорошо, что вы верите в свои силы…

— На Украине сегодня неспокойно, — сквозь гул голосов прорывался фальцет Левка Степановича, — украинец мучительно размышляет над местом своей державы в Европе. Украина, всегда бывшая мостом между цивилизованным Западом и дикой Азией, не может привыкнуть к большевистскому аркану…

«Мост… аркан…» Крук морщился: господа публицисты не могут без сравнений. Да и что он знает про Украину, этот «редактор»? Но других людей нет, и в этом трагедия. Смешно верить, что такие Макивчуки способны изменить судьбу многомиллионного народа. Но если не верить, что останется? Лучше борьба без веры в успех, чем прекраснодушная вера без борьбы…

Глава VI

— Помогите нам, Марк Иванович, — попросил полковник Коломиец.

Буй-Тур хмыкнул насмешливо. Чем может помочь он, бывший сотник бывшей УПА, чекистам? Загнали его в ловушку, скрутили, теперь третий месяц ведут беседы. Где? Что? Когда? Всего выпотрошили, все выспросили.

Пришлось вспоминать Буй-Туру свой жизненный шлях от первого шага до оврага, в который скатился он под огнем хлопцев лейтенанта Малеванного. А чекисты кое-что добавили, помогли припомнить то, что выпало из памяти у Буй-Тура. Например, как он не на словах, а на деле сражался с фашистами, не выполнив тем самым приказ своего руководства — поддерживать с представителями германского командования дружеские контакты. Мстил за смерть отца? Отец был убит карателями в сорок первом — его вместе с сельчанами вывели к обрыву реки и изрешетили пулеметной очередью. Долг сына — отплатить сполна убийцам. Это и сделал Буй-Тур — тогда еще не сотник УПА, а командир маленькой боевки, никем не управляемой — не было связи, — действовавшей на свой страх и риск.

Ну и что из того, что скрыл от краевого провода свою борьбу с немцами? Знал: по головке не погладят, расстреляют, как сам застрелил боевика, позарившегося на крестьянское добро. Неправомерное сравнение? В пламени войны многое сгорело, и немало было такого, что лучше забыть.

А теперь полковник называет его Марком Ивановичем… Сотник Буй-Тур он, вот кто! Марком Ивановичем был бы, если б шел другой стежкой, не лесной, освещенной злыми пожарами.

— Чем же я могу помочь вам, друже полковник?

— Гражданин полковник, — поправил Коломиец. — Ваше обращение мне, советскому офицеру, не по душе.

— Почему же?

— Запятнали ваши соратнички хорошее слово кровью.

Что так, то так. Знал Буй-Тур проводников, чотовых, сотников, куренных, выжигавших села, выбивавших целые семьи. Видел и думал: путь к победе — через кровь и смерть. Победой обновится земля, и забудут люди горе, простят злобу, потому что примирят их светлые идеалы.

Буй-Туру показали кадры кинохроники: колхоз на месте сожженного в сорок четвертом бандеровцами села. Хорошее, сильное хозяйство, добротные хаты, детвора в школе, клуб и за околицей — жито в рост человека.

Одни сожгли — другие отстроили…

И жену, Марийку, допустили чекисты на свидание. С сынком. Пришли в слезах — не ждали, что он объявится. Марийка работает медсестрой — закончила какие-то курсы. А Буй-Туру еще два года назад сообщили из провода, что замучены жена его и сын чекистами за связь с УПА — слава, мол, героям…

— Я сама пошла тогда до Советов и попросила: отправьте меня куда-нибудь отсюда, потому что не дадут жизни бандеры, вызнали, чья я дружина, топчут стежку по ночам. А мне сына надо растить, твоего сына, Марко. На следующую осень уже и в школу пойдет…

…А сообщали свои — закатувалы дружыну й сына чекисты…

Буй-Тур не чувствовал вражды к полковнику Коломийцу. Степенный и рассудительный мужчина — такому бы в школе учительствовать. Учитель, по мнению Буй-Тура, — первый человек на земле: от него и добро и зло, чему научит хлопчиков, такими они и будут. И когда в одном из сел хотели хлопцы пристрелить старика учителя — уже и к школьной стенке повели, — лично измордовал канчуком охочих до расправы.

Коломиец возится с ним уже который день и ни разу не крикнул, голос не повысил. А мог бы скоренько следствие провести — не отпирался сотник, не петлял, как перепуганный заяц, рассказал всем, что знал. Только и оставалось, что подшить его показания к «делу» — и в суд.

Полковник разрешил давать ему книги и газеты. И занялся Буй-Тур работой, от которой за последние лесные годы совсем отвык, — чтением. Особенно ждал «Радянську Украину», газету из Киева. Виделся ему за газетными строчками новый мир — огромный, непознанный. Тот мир, против которого он автомат поднял. Мир, выбивший навсегда из его рук оружие. Суда которого он теперь ждет.

Коломиец видел, какую мучительную борьбу ведет со своим прошлым бывший сотник, хотя и казалось Буй-Туру, что его боль скрыта от всех. Полковник, возвращая Буй-Тура на допросах в его прошлое, давал возможность еще раз пройти уже пройденное, взглянуть на минувшую жизнь по-новому, другими глазами.

Первые дни Буй-Тур просил: «Расстреляйте поскорее!» Потом замолчал. Задумался. Шли дни, и однажды обернулись его размышления сотней вопросов: отчего да почему? Не приходилось сомневаться: искренне пытался понять Буй-Тур, что же происходит, почему отвернулись люди от таких, как он, прокляли и имена их, и дело.