Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11 - Веденеев Василий Владимирович - Страница 482

Дома он набрал номер телефона Кислова:

– Олег? Привет! Аркадий. Помнишь, ты мне как-то говорил про секцию каратэ? Ну, не важно что… Нет, морду не набили, а вот я хочу кое с кем посчитаться.

Утром следующего дня Лыков проснулся с головной болью. Сохло во рту, противно скребло в носу – видно, начинался насморк. За окном зарядил мелкий моросящий дождичек. На работу жутко неохота, а воспоминания о вчерашнем унижении и собственном страхе портили настроение.

Подтянув поближе телефон, Аркадий упорно набирал номер районной поликлиники: просто так не пойти на работу нельзя – Котофеич и одного дня дома посидеть не даст. Придется вызвать врача и получить больничный. Правда, у них там тоже социалистическое соревнование за снижение нормы больничных человекодней – придумают же такой термин! – но не прогуливать же?

Дозвонившись, он вызвал врача, нехотя встал и спустился вниз за газетами. Из свернутых газетных листов выпал конверт. Аркадий прочел обратный адрес – от сестры.

Вернувшись в квартиру, он завалился на диван, и, прикурив сигарету, начал читать послание. В общем, ничего нового: как жила провинция, так и живет – в магазинах нет ни зеленого лука, ни свежей капусты, мясо круглый год по талонам. За последние несколько лет ни разу не было на прилавках колбасы. И на детей ничего не купить – нет шуб, пальто, платьев, а у сестры двое. Пишет, что на новый год детям дали на елке подарки, положили в кулечки и по два мандарина, а дочка спрашивает, как их есть, и начала кусать прямо с кожурой, будто яблоко. Зефира уже лет десять не видели, а бананов и персиков никогда не пробовали. Ждут обещанного улучшения жизни, а когда-то оно будет?

Аркадий поиграл желваками на скулах – чем он может помочь, когда сам гол, как сокол?

Газеты читать чего-то расхотелось – опять о недостатках и призывы к активности, а как ее проявишь, например, у себя в НИИ, если все в руках Афанасия Борисовича, а над тобой Котофеич сидит. Впрочем, в любом НИИ не лучше – сплошные «жоры», «лоры» и «доры», что остряки расшифровывают, как «жены ответственных работников», «любовницы ответственных работников» и «дети ответственных работников», а случайно уцелевшие научные кадры тянут за всех…

Провалявшись с полчасика, он встал, сварил суп из пакета и опять завалился на диван, не зная, чем заняться в ожидании врача, Благо, тот не заставил себя ждать.

Участковым врачом была неразговорчивая, замотанная пожилая женщина. Измерив температуру и быстренько перекрестив Аркадия стетоскопом, она выписала больничный на три дня, поставив сакраментальный диагноз ОРЗ.

Закрыв за ней дверь, Лыков вернулся на диван: делать совершенно нечего, остается только валяться и курить одну сигарету за другой. Были бы деньги он нашел бы себе достойное развлечение. А так… Вот если бы получить денег сразу и много! Мечта…

Может, бросить все к чертям, уволиться из института, податься в слесари или токари? Вон, везде таблички на досках объявлений: требуется, требуется, требуется! Вспомнился замполит в армии, проводивший нудные занятия. Один из солдат, желая разыграть его, спросил отчего безработные на Западе не поедут к нам, на наши стройки и предприятия? Ведь у нас профсоюз силен и блага социализма…

Капитан вытер платком побагровевшие залысины и ответил:

– Денег у них нет на дорогу! – чем вызвал дружный хохот.

М-да, но это так, мысли по поводу, а делать-то чего, болеть? Сидеть дома и ждать у моря погоды? А может, это самое верное? Ничего не предпринимать, ни о чем не задумываться и покориться судьбе? Когда-то она должна смилостивиться, повернуться лицом, одарить удачей…

Первое, что бросилось Аркадию в глаза, когда он переступил порог родного института, – обтянутая красным материалом тумбочка с цветами, среди которых почти потерялся большой портрет главного шефа в траурной рамке. Вокруг суетились деловитые женщины из профсоюзного комитета, в отдалении стояли Афанасий Борисович и секретарь парткома, беседуя вполголоса и сохраняя на лицах приличествующее обстоятельствам выражение. Приносили новые букеты, кто-то бегал с банками в туалет за водой.

Аркадий прошмыгнул мимо начальства, и, не дожидаясь лифта, взбежал по лестнице на свой этаж.

В кабинете все шло по обычному утреннему распорядку – Сагальский с кислой миной неторопливо раскладывал бумаги; Кучумов уже опустил в стакан кипятильник и разворачивал бутерброды; Ленька Суздальцев опаздывал, а Никифоров курил.

– Читал? – вместо приветствия обратился он к Лыкову. – В газете пишут, что у наших артистов, после гастролей за рубежом выдирают по девяносто процентов из гонораров. Жалуются, бедняги. Меня, вон, вообще за границу никто не посылает, а я и десяти процентам был бы до смерти рад. Это же валюта!

– Ты петь не умеешь, – откусывая от бутерброда, хмыкнул Кучумов. – Плясать тоже – на твое пузо глянуть, так ни одна «Березка» не возьмет. Кстати, Аркадий, ты чем болел?

– ОРЗ, – буркнул Аркадий и подсел к Сагальскому. – Скажи, Сева, когда главный шеф это… Ну, помер?

– Вчера, – не отрываясь от газеты, промычал тот.

– Все определено, старичок! – заржал Никифоров. – Король умер, да здравствует король!

– Да, – сметая со стола крошки, согласился Кучумов. – Теперь Афанасию открывается прямая дорога в академики.

Аркадий вернулся за свой стол и закурил. Интересно, что сказал о нем главный шеф после визита и, самое основное, кому: Афанасию Борисовичу или Коныреву-Котофеичу?

– Больших перемещений не предвидится, – авторитетно вещал Никифоров, поглаживая живот, туго обтянутый клетчатой рубашкой. – Все решено заранее.

– Не скажи, – отозвался Кучумов, пряча в сейф кипятильник, – на «палубе» кое-кто кое-кому за кресло пасть порвет.

«Палубой» в обиходе именовали второй этаж, где размещались кабинеты руководства, и привычно говорили: пойду на «палубу», вызвали на «палубу».

– Порвут, как пить дать порвут, – захихикал Сагальский…

Глава 2

Лежа долгими ночами без сна на жесткой койке, Виталий Николаевич Манаков день за днем вспоминал всю свою пока еще не очень длинную жизнь, и только под утро он забывался, смежив усталые веки. Но опять вскрикивал во сне и просыпался, чувствуя, что лицо мокро от слез – за что же его так судьба? Становилось нестерпимо жаль себя, жизни своей, так хорошо начавшейся…

Погорел Виталий нелепо. Все вроде шло хорошо: сестра удачно вышла замуж за делового и обеспеченного человека с положением; а при родственничке и Виталику стало жить легче – помог, устроил, пригрел. Это только потом Манаков понял, что муж сестры Миша Котенев живет по своим законам, где лежачего, может, и не добивают, но переступают через него и идут дальше не оборачиваясь. Виталик начал потихоньку помогать родственнику в делах, появились деньги, купил машину, обставил квартирку, завел видео, набил бар импортными бутылками и «упаковался» в фирму. Вот тут и появился на горизонте Анатолий Терентьевич Зозуля.

С Котеневым, мужем сестры, Зозуля знаком не был. Обходительный, вальяжный, он умел расположить человека к себе, не скупился на угощение, охотно поддерживал компанию, если предлагали пригласить «вешалок», – манекенщиц из Дома моделей, – чтобы веселее скоротать вечерок. Как Котенев узнал о приятельских отношениях Зозули и Виталия, уму непостижимо – Зозуля бывал в Москве наездами, поскольку постоянно обретался на Украине. Однажды вечером после ужина, Михаил, как бы между прочим, бросил Виталию:

– Чтобы Зозули с тобой рядом больше не было. Повторять не буду. Потом пеняй на себя.

Виталий только досадливо дернул плечом и ушел. Поехал к себе – хватит с него Мишкиного деспотизма: карьера, положение, нужные люди, загранкомандировки. Так вся жизнь пройдет, оглянуться не успеешь, а второй никто еще не купил. Чем Мишке Зозуля поперек горла встал? Анатолий Терентьевич мужик что надо, не жмот – за услуги всегда расплачивался аккредитивами на предъявителя, сообщая, что не любит таскать с собой наличность.