Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11 - Веденеев Василий Владимирович - Страница 443

— Если бы вы знали, как я его жалею... Он мне как-то сказал: «Знаете, Полина Акимовна, если бы мне дали вторую жизнь, я бы крепкие кулаки сначала отрастил, а потом в жизнь вышел». Я спросила: «Что ж в этом хорошего? Бить-то кого бы стал?» — «Не бить, а защищаться и других защищать научился бы».

Она задумалась, должно быть вспоминая те минуты, потом собрала снимки.

Ясин поднялся.

— Извините, я должен идти, у меня тут дела, — слукавил он, — я оставлю вам свой адрес, если будут новости, сообщите мне, пожалуйста.

— Как, уже уходите? А я вас даже чаем не напоила... Скажите, как мне-то быть? Может, обратиться куда?

— Не нужно. Берегите себя, это главное. Я все обдумаю, может быть, что разузнаю. Мы еще увидимся с вами. А сейчас успокойтесь, дело это давнее, и мучить себя из-за этого не стоит. Вероятно, записки о прошлом, Виктор Павлович, должно быть, знал, что я журналист, вот и решил мне их передать. Почти уверен в этом.

Полина Акимовна была симпатична Ясину, и ему хотелось как-то утешить ее.

— Спасибо вам, голубчик. Я напишу в случае чего.

Ясин попрощался с Полиной Акимовной и вышел на улицу. Его занимала только одна мысль: что же все-таки завещал ему Истомин?

НЕ НАЗЫВАЙТЕ ЕГО ИМЕНИ

Бурмин и Коля Сухарев сидели на скамейке в одном из тихих сквериков. Муренинское дело теперь представлялось Бурмину фантастически разросшимся деревом с бесчисленными ветвями, и на каждой из них — вопрос, который ждал своего разрешения.

Теперь еще добавились «записки Истомина». Впрямую они, конечно, не связаны с делом о коллекции Муренина, но пренебрегать ими не следует. И прав полковник Шульгин, считая, что отсюда тоже может «ниточка потянуться», поскольку дело касается директора магазина Дутько и ответственного работника Художественного фонда Дальнева. Да и Эньшин к делам обоих, видно, имеет какое-то отношение, судя по тому, что мы знаем от Кораблева.

— Николай, что можно, по-твоему, связать с «записками»?

— Почти ничего.

— Давай-ка порассуждаем: Дутько и Дальнев в родстве с Эньшиным не состоят. Эньшин в Киеве никогда не жил. По работе вроде бы нигде не соприкасались. Судя по заинтересованности Эньшина в «записках», можно предположить, что он теперь постарается побольше узнать о Дутько и Дальневе.

— Из простого любопытства?

— Не думаю. Скорее из деловых соображений. Дальнев и Дутько — «фигуры». Может, потому заинтересован Эньшин в этих бумагах: компрометирующий материал.

— Почему ты обращаешь внимание только на них двоих? Ведь там еще жена Истомина его родители, Ильин, Ясин. И, кроме того, мы не знаем, все ли написанное Истоминым заключено в этих тетрадях.

— Я говорю, Владимир Михайлович, исходя лишь из «записок». Следователь Ильин умер, жена Истомина погибла в Киеве в сорок третьем. Остаются Дутько, Дальнев, Ясин и заинтересованный в этих записках Эньшин.

— Надо познакомиться с этими деятелями Художественного фонда. Истомин указывал в «записках», что они занимались подделкой картин, спекуляцией. Предположим, что они сейчас этим не занимаются, но связи с дельцами у них, возможно, сохранились. Нам нужно выяснить, как попали к Эньшину тетради, был ли он знаком с Истоминым. Ведь «записки» предназначались некоему Ясину. Зачем Эньшин уверял Кораблева, что тетради никакого отношения к нему не имеют? Допустим, он хотел уничтожить какие-то сведения, содержащиеся в них. Тогда он сразу уничтожил бы их. Он же хранил их даже не в портфеле, а прятал в коробке во время перевозки. Ехал он из Ленинграда... Полковник тоже считает, что следует выяснить все связанное с этим делом. Пришел ответ на запрос о Ясине из Союза журналистов.

Значит, послезавтра ты едешь в Ленинград... Завидую. — Бурмин устало опустил плечи. — Нам бы разыскать того «продавца», что приносил Кузнецову копию с муренинской иконы, и многое бы прояснилось.

— Ничего, Владимир Михайлович, в жизни оно всегда так: не везет, не везет, а потом вдруг удача, и все закрутится. План разработан толковый, все возможное вроде предусмотрено.

— Ну, спасибо, утешил. Ты мне завтра отчет составь о реставраторах.

— Он у меня еще не начат, а завтра в трех местах по вашему заданию побывать надо.

— Ничего, ничего. В твои-то молодые годы. И вот что, раз уж едешь в Ленинград, выкрои часок, присмотри для меня репродукции, я тебе список дам. — Бурмин взглянул на часы. — Ну, пора. Зайдем, быстро перекусим и к Шульгину.

В Ленинграде Сухарев направился в больницу и узнал, кто был лечащим врачом Истомина.

Врач, суховатая и строгая женщина, явно придерживалась правила не быть многословной.

— Больного Истомина хорошо помню. С самого поступления надежды на излечение не было. Я скажу, чтобы вам перепечатали эпикриз... Что он писал? Этого я не знаю, он последнее время говорил с трудом, и я была довольна, что он хоть писать мог.

— Не знаете, кому предназначалось написанное?

— Не имею понятия. Об этом должна знать родственница Истомина, ей передали его вещи.

— Вы с ней знакомы?

— Приходилось разговаривать о больном. Она пожилая женщина, имя ее, кажется, Полина Акимовна, фамилии не знаю, но это можно выяснить. Других посетителей не было... Хотя нет, после его кончины приходил родственник, приезжий, откуда-то издалека, он не знал, что Истомин скончался.

— Не помните, как он выглядел?

— Особые приметы я, конечно, не назову, помню, что пожилой, высокий, седовласый.

Николай показал несколько фотографий мужчин.

— Нет ли этого человека среди них?

— Мы разговаривали с ним недолго. Вряд ли смогу его узнать... Впрочем, вот этот снимок... — Она взяла одну из фотографий. — Нет, вряд ли. Прошло много времени. Поговорите с нашей няней. Она Полину Акимовну хорошо знает...

Фотографию, вызвавшую сомнение у врача, Сухарев спрятал в карман отдельно от остальных. Это было фото Эньшина.

Из больницы Сухарев отправился к Туровской. Сухарев показал ей свое удостоверение и попросил рассказать, что ей известно о рукописях ее родственника Виктора Павловича Истомина.

— Господи! Дались вам эти тетрадки! Умер он, и не тревожьте больше его прах...

— Поймите, Полина Акимовна, ни вас, ни память Виктора Павловича все это не оскорбляет. Нам нужно только кое-что выяснить. Прошу вас все открыто рассказать, без утаивания каких-либо фактов. Это очень важно, поверьте.

— Что же вам нужно? Спрашивайте.

— Кто и когда передал вам тетради, кто о них знал?

— Витя... Виктор Павлович отдал их мне, чтобы я передала их одному человеку... Ах! Господи! Вы уж не спрашивайте, кому он их предназначил, хоть его не беспокойте.

— Право же, Полина Акимовна, вы напрасно волнуетесь. Этому товарищу ничего не угрожает... Николай вынул из портфеля коробку конфет:

— Если вы не против, мы чаепитие небольшое устроим. За чайком обо всем и поговорим.

— Хорошо, хорошо. Пойду чайник подогрею.

Полина Акимовна вышла и вернулась в комнату с подносом.

— Прошу. Вот только угостить вас нечем. Не предполагала, что гость будет.

— Не беспокойтесь, я хорошо позавтракал. А вот чаю с удовольствием выпью. — И Сухарев придвинулся к столу. — Вы что же, Полина Акимовна, одна живете?

— Да, с тех пор как мужа похоронила.

— Что же с ним случилось? Вы давно овдовели?

— Он скончался в тридцать восьмом году от разрыва сердца, сейчас это называют инфарктом. Так неожиданно произошло... Мы ведь раньше всю квартиру занимали...

— На соседей не обижаетесь?

— Нет, что вы. Они хорошие люди. Мы свыклись, подружились. Да, так вот... Имущество наше все в войну пропало. Да бог с ней, с обстановкой. Мне очень фотокарточки жалко.

— Скажите, Полина Акимовна, а кто вон на тех двух фотографиях?

— Мой двоюродный племянник и его жена.

— Они живы?

— Нет. Она в войну в Киеве погибла, а он тоже умер.

— Это Виктор Павлович?