Сердце и кнут (СИ) - "Elle D." - Страница 18

Только оливковая роща по-прежнему шелестела вдалеке так же мирно, как семь лет назад.

Джаред постоял немного, оглядывая место, где когда-то, бесконечно давно, умел находить покой. Потом вскочил в седло и медленно пустил коня шагом. Дорога вокруг озера поросла травой, но по-прежнему была отчётливо видна среди деревьев, и чем дальше он ехал, тем больше запустения открывалось его глазам. Хлопковой плантации больше не было — поле, на котором когда-то с утра до ночи вкалывали рабы, исчезло, слилось с саванной, и цепкие стебли ползучей травы обвивали фундамент пустого барака, дверь в котором оказалась широко распахнута и держалась на единственной петле. Столб, который Джаред когда-то так щедро поливал своим потом и кровью, тоже стал жертвой жестоких объятий природы, железные кандалы, вделанные в его верхнюю часть, проржавели и уныло постукивали на ветру. Джаред не стал задерживаться здесь и поехал дальше, к поместью, смутно надеясь, что там картина окажется хоть немногим получше. Но увы. Парк зарос густым подлеском, живая изгородь превратилась в непролазную чащу, в которой нашёлся лишь один небольшой проём, через который могла пройти лошадь, но точно не проехала бы коляска. Впрочем, не похоже, чтобы хозяин Бель-Крик теперь часто ездил по округе кататься. Дом выглядел почти таким же заброшенным, как и окрестности: окна во всём восточном крыле были забраны ставнями, за исключением лишь кухни и единственного окна на втором этаже. Джаред помнил это окно — он часто видел его в ночных кошмарах, после которых просыпался, давясь беззвучным криком. Окно спальни мистера Дженсена.

Никто не вышел встречать его, хотя он уже подъехал к самому дому. Джаред спешился и отвёл своего коня в конюшню. Там стояла всего одна лошадь, тощая и понурая. Она покосилась на незваных гостей с удивлением, словно никогда прежде не видела себе подобных. Джаред поставил коня в то стойло, где стояла когда-то его Ленточка, налил воды в поилку и задал овса. Потом похлопал коня по боку и, прошептав: «Вычищу я тебя попозже, хорошо?», вернулся в пустующий двор.

В доме тем временем послышалось какое-то оживление — присутствие чужака наконец заметили. Скрипнула парадная дверь (облупившаяся краска на ней придавай ей, впрочем, отнюдь не парадный вид), и в проёме показалось суровое лицо Руфуса. За плечом у него маячили необъятные телеса Миссури.

— Кто там? — настороженно спросил старый негр, приоткрывая дверь шире. В руке он держал опущенное ружьё, и Джаред, примирительно вскинув ладони, ступил вперёд.

— Не грабители, честное слово.

Руфус остановился на крыльце, всё так же неуверенно держа ружьё на весу. Миссури вдруг ахнула и оттолкнула его с пути.

— Джаред? — проговорила она, глядя на него с недоверчивым изумлением.

Джаред слегка улыбнулся и качнул головой.

— Простите, мэм. Меня зовут Тристан Падалеки.

— Ох, — выдохнула старая негритянка, прижав пухлые руки к сердцу. — Прошу прощения, мистер. Вы так похожи на одно мальчика, которого я…

Она осеклась, а потом сбежала с крыльца и, обхватив Джареда за шею, с силой прижала его голову к своему плечу. Джаред обнял её за широкую талию и крепко сжал, вдыхая с детства знакомый запах апельсиновых коржиков и крепкого негритянского пота.

— Миленький мой! — всхлипывала Миссури, яростно теребя его волосы. — Как же так! Я уж и не чаяла тебя увидеть. Что ты стоишь, старый пень? — смеясь и плача, сердито крикнула она Руфусу. — Брось своё глупое ружьё! Не видишь, что ли, кто к нам приехал?

— Джаред, — пробормотал Руфус, растерянно глядя на него. Он почти безотчётно поставил ружьё на крыльцо, прислонив к стене, и его плечи вдруг затряслись. Он очень сильно постарел. Джаред обнял и его, и позволил им отвести себя на кухню, где жарко пылала печка и стоял сладостный аромат незамысловатой домашней еды.

— Как ты здесь оказался? И зачем вернулся? Ох, Джаред, мальчик мой дорогой, нельзя тебе было возвращаться. Если теперь…

— Успокойся, Миссури, — Джаред потёр ладонью её подрагивающую пухлую кисть. — Мне теперь никто тут ничего не сможет сделать. И вам тоже.

Он столько всего должен был рассказать им — и не знал, с чего начать. Более того, он не знал даже, что стоит, а чего не стоит рассказывать. Ночь удавшегося побега словно разрезала его жизнь надвое — до плантации Бель-Крик и после неё. Первые недели он скитался, прячась от ночных патрулей и соперничая за объедки с уличными собаками. У него было немного денег и револьвер Розенбаума, но ни то, ни другое Джаред пока не пускал в ход, оставляя до минуты крайней нужды. Его беда была не только в том, что он был беглым рабом, но и в том, что совершенно не знал внешнего мира, не знал жизни. Все его знания о мире и о людях ограничивались прочитанными книгами и общением с белыми, заправлявшими Бель-Крик. Последнее, что и говорить, не внушало особенного оптимизма.

Но ему наконец начало везти. Он без помех добрался до Кентукки — штата, входившего в Северный Союз. Там не было рабства, но, в соответствии с соглашением с южными штатами, местная полиция обязана была арестовывать беглых рабов и выдавать их прежним хозяевам. Поэтому Джаред, увы, и там не мог чувствовать себя в полной безопасности. Однако цвет его кожи и черты лица настолько мало напоминали о его происхождении, что выдать его могло лишь несчастливое стечение обстоятельств. Он использовал деньги Розенбаума, чтобы как можно приличнее одеться, и нанялся на прядильно-ткацкую фабрику в Луисвилле, самом большом городе Кентукки, рассчитывая, что там будет легче всего затеряться. Его опыт и познания как в теории, так и в практике хлопкового дела расположили к нему управляющего, и он сразу предложил Джареду место младшего надзирателя рабочей смены. Было почти дико превратиться из раба в надсмотрщика, хотя, конечно, здесь всё было совсем иначе, чем на южных плантациях. Джаред должен был лишь следить за качеством хлопкового сырья, поступающего на фабрику от южных партнёров. Ему было физически больно прикасаться к этим тюкам, зная, сколько чужой боли и слёз стояло за сбором этого хлопка. Но он пересилил себя и работал как можно лучше, выполняя всё, что от него требовалось, с максимальным усердием. В некотором отношении опыт рабства, как ни странно, пошёл ему на пользу.

Его усердие, как и высокая эффективность его работы, были замечены, и уже через несколько месяцев Джареда повысили до помощника управляющего. Здесь Джаред наконец смог применить все накопленные знания, которыми одарила его доброта миз Констанс. Видя, что его в кои-то веки готовы слушать, он действовал всё смелее и выдвигал предложения, бывшие по тем временам почти революционными. К счастью, владелец фабрики, мистер МакКой, оказался человеком передовых взглядов, и многие из идей Джареда нашли воплощение. Следующие несколько лет он накапливал опыт и репутацию, и через четыре года получил место управляющего, сменив своего старого учителя, ушедшего из бизнеса со спокойной душой, ибо дело его перешло к достойной молодой смене. С этого времени Джареду уже не надо было беспокоиться о том, чтобы заработать себе на хлеб. На фабрике ему платили больше, чем он мог тратить. Он мог уже купить собственный дом, но продолжал ютиться в крохотной съёмной квартирке на окраине Луисвилля. К нему редко кто-нибудь заходил, точнее, вообще никто, кроме квартирной хозяйки и, пару раз, Чада Мюррея — его единственного друга в этом огромном новом мире. Чад был юристом фабрики, на которой работал Джаред, и сошлись они, ещё когда Джаред был только помощником управляющего. Ему Джаред доверял больше всех, но всё-таки не настолько, чтобы объяснить, почему он живёт в этой «коробке», как называл его обиталище Чад, и почему совсем не выходит в «свет» луисвиллских капиталистов. Джареда не раз приглашали на всевозможные приёмы, званые обеды и балы, но он отнекивался то под одним, то под другим предлогом. Возможно, в нём всё ещё жил подсознательный страх быть разоблачённым. Хотя вряд ли бы эти люди осудили его, так как течение аболиционизма набирало на Севере всё больше и больше силы, как политической, так и военной. Всё больше говорили о войне, но Джаред не участвовал в этих разговорах. Он вообще замолкал всякий раз, когда речь заходила о Юге и его порядках, так что вскоре эта непреднамеренная таинственность привела к тому, что личность Джареда — звавшегося теперь, впрочем, не Джаредом, а Тристаном — обросла домыслами и легендами, которые с удовольствием передавал ему болтливый Чад. Кто-то говорил, что он бежал из тюрьмы, кто-то — что он взбунтовавшийся сын южного плантатора, отвергнувший рабовладение и не пожелавший продолжать отцовское дело. В каждой из этих сказок была доля правды, но саму правду Джареду рассказать было некому. Он даже исповедаться не мог, хотя и не знал, что именно его останавливало. Он был многим обязан Богу, но почему-то не был уверен, что даже самый добросердечный священник сможет его понять.