Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Юзефович Леонид Абрамович - Страница 1107

Всего натекло чуть больше половины кружки. Ее отнесли раненым и каждому вливали в пересохший рот по столовой ложке живительной влаги. Великомученики блаженно шевелили губами, стараясь не упустить ни капли.

Тогда моряк забрался на второй этаж, скинул бушлат, оставшись в тельняшке, зажал зубами ленты бескозырки и сиганул, рассчитав прыжок так, чтобы приземлиться поближе к водоносам. И ему это удалось, он подкатился к ним, вырвал из окостеневших пальцев фляги и метнулся к окнам. Ни одного выстрела не раздалось вслед! То ли немцы были ошеломлены его стремительным курбетом, то ли пощадили удальца, то ли замешкались. Так или иначе, но в подвале оказались две фляги, полные до горловины, почти полтора литра холодной речной воды. Теперь хватило не только раненым. И все остальные смогли смочить горло хотя бы маленьким глоточком. Воду отмерял сам капитан Суровцев — ложка за ложкой.

«Будто поп причащает», — подумал Сергей, прикладываясь к ложке. Прохладный водяной шарик пробежал по сухому языку в иссохшую гортань. Вспышка наслаждения и снова аравийская жажда.

Но как странно выходит: из рук этого человека Сергей принял и его жену, и этот живительный эликсир из алюминиевой солдатской ложки. «Ирина! Где ты? Что с тобой?!»

— Опять немчура поперла! — закричал наблюдатель. — Гришь, слышь! — обратился он к моряку. — Это они за твой прыжок решили отомстить! Сволочи!

На сей раз автоматчики пытались подойти под черной завесой дымовых шашек. Немцы подобрались почти вплотную и стали забрасывать подвал гранатами. Одна из них завертелась прямо в ногах Сергея. С длинной деревянной ручкой, она была похожа на бабушкину колотушку, которой та толкла картошку, чтобы сделать пюре. Граната крутилась, как юла, как вертушка рулетки… «Ну, вот и все! Сейчас все кончится!» Но ничего не кончилось. Старшина-запорожец схватил гранату за рукоятку и зашвырнул ее в дальний угол, где лежали убитые. Рвануло, ударило горячим плотным воздухом так, что уши заложило пребольно… Лобов запоздало пригнулся и возблагодарил про себя старшину-спасителя. Тот даже не заметил его благодарного взгляда — побежал к свободному окну-амбразуре с винтовкой убитого бойца.

В подвал доносилась отдаленная ружейно-пулеметная пальба, ухали взрывы снарядов. Значит, крепость держалась. Значит, бьются и на других фортах, в других казематах, капонирах, казармах. Но где же наши полки и дивизии? Когда придут на помощь? С каждым таким вопрошанием на душе становилось все тоскливее и тоскливее. Надежда меркла, как свет в кинозале перед показом картины. И картина обещала быть страшной…

В Буховичи, на КП армии, полковнику Сандалову удалось добраться только к обеду первого дня войны. Три больших штабных палатки и радиомашина укрывались под сенью старой дубовой рощи.

Генерал Коробов — он давно уже вернулся с левого фланга — встретил начальника штаба удручающим известием:

— Только что доложили: немцы разбомбили два окружных артиллерийских склада: под Пинском и под Березой. Где теперь будем брать боеприпасы?

Сандалов представил масштаб и последствия этой потери: вся артиллерия 4-й армии через день-другой замолкнет.

Ошеломительные известия поступали на КП одно за другим. Командир авиационной дивизии доложил, что большая часть бомбардировщиков, стоявших в Пинске, сгорели на земле после первого же налета. 22-я танковая дивизия, понесшая немалые потери от утреннего артобстрела, отошла к Жабинке, теряя машины на переходе. Ее преследуют две немецкие танковые дивизии. К танкистам прибились команды новобранцев, жены офицеров с детьми, жители Бреста и даже артисты Московской эстрады, которые не успели уехать в столицу.

Тяжело ранен начальник штаба дивизии подполковник Кислицын. Смертельно ранен командир 44-го танкового полка майор Иван Квасс… Отовсюду прибывали посланные для связи штабист, принося неутешительные вести. Но проводной связи со штабом соседней армии, как и с Минском, не было. И лучше бы, если в тот день ее вообще не было.

К 16 часам на запасном командном пункте в Запрудах (20 километров северо-восточнее Кобрина) проводная связь со штабом Западного фронта вдруг заработала и принесла она роковое распоряжение. Генерал Коробов снял с аппарата Бодо ленту и громко прочитал ее всем присутствующим: «Командующий фронтом приказывает 4-й армии: контрударом, главным образом силами корпуса Оборина, разгромить противника в районе Бреста и выйти к границе…»

И в качестве комментария командарм развел руками. Бумажная лента, зажатая между пальцами, беспомощно затрепетала на палаточном сквозняке. Пораженные нелепостью распоряжения, все оторопели. Тени дубовых веток качались на полотняных скатах палатки, будто и древние дубы, чего только не повидавшие на своем веку, тоже удивленно разводили руками.

Первым пришел в себя член Военного Совета Шлыков:

— Что за бред?! У нас что ни дивизия, то сплошное рядно. Тут в обороне бы удержаться. И то сказать — за гриву не удержался, на хвосте не удержишься…

— Это полный блеф! — поддержал его Сандалов, перечитав своими глазами ленту. — Они придают нам в поддержку корпус Ахлюстина, который еще не сформирован. Добрые дяди…

Шлыков нервно прохаживался по палатке, комкая в пальцах незажженную папиросу.

— Они там ни черта не знают! — швырнул он папиросу в угол палатки. — Им надо все объяснить! Надо просить штаб фронта, чтобы нас немедленно ставили в оборону!

— Хотите, чтобы нас назвали трусами?! — озлился Коробов, и без того заведенный удручающими докладами. — Хотите, чтобы нас всех отстранили от командования?! Звоните! Предлагайте! Но только от себя лично! Вы что — не понимаете, откуда идет этот приказ?!

Все потупились, ибо прекрасно понимали, что приказ идет вовсе не от Павлова, не от командующего фронтом. Там в Москве сейчас очень важно доложить Вождю, что немецко-фашистские банды были остановлены на границе и Красная Армия перешла в решительное контрнаступление.

Вождю было важно услышать слово «контрнаступление». Еще более важно, это было тому, кто докладывал ему об итогах первого дня войны. А какой ценой оно достанется, это контрнаступление, и к чему оно приведет, тут уж другой вопрос. И решаться он будет в другое время.

— Передайте, что мы приступили к подготовке контрнаступления, — выдавил сквозь стиснутые зубы Коробов. — С рассветом 23 июня нанесем контрудар на брестском направлении…

В передышках между атаками Сергей доставал свою «лейку» и снимал. Снимал своих стрелков, стоящих у окон — света хватало, чтобы запечатлеть их осунувшиеся, заросшие, суровые лица. Снимал, как капитан Суровцев отмеряет воду раненым, как подносит к их губам ложку, наполненную живительной влагой. Пытался снимать атакующих немцев, но издалека они получались невыразительно. Зато вовремя успел снять расчет 45-миллимитровго орудия, вкатившего свою пушку на второй этаж казармы. Через десять минут «сорокапятка» была уничтожена прямым попаданием.

Бойцы, заметив, что их снимают, слегка веселели и улыбались. Фотоаппарат внушал надежду, что все будет хорошо. Раз снимают, значит, не так все страшно и есть шанс выжить. А если нет, так хоть на фото останешься. Может, к родным попадет…

Впервые за всю работу в редакции Сергей снимал так, как подсказывали душа и сердце, а не так, как надо было для подачи в газете. За работой фотокорреспондента в войсках обязательно присматривал приставленный к нему лейтенант или политрук — как бы не снял лишнего. Да и пленки его, сданные в редакционную фототеку, просматривал время от времени опекавший редакцию особист: как бы не вкралась какая-нибудь крамола. Здесь же присматривать за ним могла только смерть. И Лобов снимал все, что считал нужным, не опасаясь никакой цензуры. Ничего постановочного, ничего нарочитого — только правда, только как есть… Без громких слов он понимал, что именно сейчас он снимает Историю. И каждый его кадр станет потом документом истории. Армия, страна, мир должны знать, как держались в старой Крепости бойцы, брошенные на произвол судьбы, на верную погибель… Надежд на помощь уже не оставалось.