Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Юзефович Леонид Абрамович - Страница 1077

Вейга продолжала интригу:

— Только не спрашивайте, куда мы идем, — попросила она своего спутника. — Пусть это побудет загадкой еще четверть часа.

— Пусть! — радостно согласился Лунь.

Они прошли по мостам и переулкам старого Мемеля, вошли во двор трехэтажного дома, а потом поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. Вейга достала ключ и открыла дверь из мореного дуба. Это была ее квартира!

— Я приглашаю вас на домашний воскресный обед! — радостно объявила она.

— Вот это сюрприз! Что может быть вкуснее домашнего обеда!

— Ну, в этом еще надо убедиться.

Овальный стол был накрыт золотистой льняной скатертью, на которой стояли две мейсенские тарелки, фаянсовая супница, удачно подобранная в тон остальной посуде, такие же салатница и хлебница. Вейга, надев белый вязаный передничек, разложила по тарелкам салат из свеклы, красной фасоли и припущенного лука, заправленный сметаной. На первое был луковый суп, а к нему пирожки с капустой.

— Божественно! — произнес после первой ложки Лунь, никак не ожидавший такого приема.

— Это все по рецептам моей бабушки, — скромно потупила глаза Вейга. — Она была личной кухаркой губернатора Виленского края. Я ее хорошо помню — жила у нее три года, пока училась в гимназии.

— Это была польская гимназия?

— Нет, русская.

— О, тогда вы, наверное, знаете русский язык!

— Немного знаю.

— Надо же! И я тоже немного знаю, — Лунь перешел на русский: — И суп, и пирожки, и салат выше всяких похвал!

— А на второе будут ваши любимые цеппелины!

Вейга говорила по-русски с сильным литовским акцентом, но Лунь был в тихом восторге от того, что слышит родную речь, да еще из уст Вейги. Хозяйка дома поставила на стол пузатенькую бутылку настоящего «Мерло», обернутую салфеткой. Лунь разлил вино по бокалам.

— У меня есть тост, — сообщил он.

— Пожалуйста.

— Я предлагаю выпить за ту чайку, которая нас познакомила. Ведь именно с ее ключей и началось наше знакомство.

— О, да! — засмеялась Вейга. — Наше знакомство было точно предрешено на небесах.

Потом настало время чая с тортом «Наполеон». Затем они листали семейный фотоальбом Вейги, сидя близко и тесно, соприкасаясь локтями, плечами, коленями… Вечер, как втайне и надеялся Лунь, закончился в спальне…

…Днем, в суете и делах, воспоминания об этой феерической ночи были затянуты плотной вуалью. И только вспышки, подобные фотоблицам, выхватывали из темноты то обнаженный купол груди с сургучно-красными, словно секретными печатями, сосками, то яростно закушенную губку в пароксизме страсти, то нежный живот с волнистым руном паха…

И началась новая, почти сказочная жизнь! Все было так, как это бывает у всех счастливых людей: каждый вечер Лунь возвращался домой к искусно накрытому столу, к Вейге, в ее объятия с невыразимо долгими и томительными поцелуями… Кто бы знал, что литовские бухгалтерины умеют быть сущими одалисками?! Единственное, что омрачало благоденствие, так это ощущение смутной тревоги. Вечной, неотступной тревоги, в которой живет всякий нелегал-разведчик. Увы, прошлое нельзя отсечь, как размотавшуюся ленту, оно тянется за тобой неотступным шлейфом, на котором ты всегда можешь споткнуться…

Лунь ясно ощущал всю эфемерность своего нового бытия, и потому каждый новый день, прожитый с Вейгой, был бесконечно дорог ему. У них не было рутины; каждая встреча посреди ли рабочего дня, вечером ли превращалась в праздник, и каждая ночь — в мистерию нежности и страсти.

Источало тревогу и само небо, ибо теперь каждую ночь мемельцы ждали налета британской авиации, и потому держали возле дверей чемоданчики с необходимыми вещами и продуктами. Оконные стекла заклеивали бумажными крестами, а во всех подвалах больших домов были поставлены скамьи и бачки с питьевой водой. Но англичан Мемель интересовал пока мало. Особенно после майского разгрома под Дюнкерком британского экспедиционного корпуса. Тем не менее война набирала обороты, и ателье Вейги перешло на пошив военной формы для вермахта. В один прекрасный день, и день этот был воистину прекрасным — солнечный апрельский день, когда ветер приносил с моря волнующие соленые запахи корабельной смолы, рыбацких сетей и сохнущих на прибойной полосе водорослей, — Лунь осторожно спросил Вейгу, представляла ли она когда-нибудь его в роли своего мужа. Подумав, Вейга твердо сказала:

— Да.

— А если бы ты была режиссером, утвердила бы меня в этой роли?

— Скорее «да», чем «нет», — не менее осторожно отвечала Вейга.

В этот день они решили связать свои жизни брачными узами. Тихую скромную свадьбу они сыграли в кафе «У Регины». Со стороны жениха был только один гость — отставной ротмистр с усами колечками Теодор Рейнхарт. Он преподнес молодоженам свой боевой трофей, взятый в боях под «русским Верденом» — местечком Сморгонью — хорошо начищенный самовар-вазон. Лунь тут же отметил про себя, что под Сморгонью они воевали в одно и то же время, но по разные линии фронта. О, судьба! Теперь они сидят за одним — да еще свадебным — столом!

Подруга невесты, хозяйка ателье Илона Жемайтис, подарила патефон с набором танцевальных пластинок. Именно под них и танцевали в кафе. А вот мама Вейги приехать не смогла. Она жила под Варшавой и пассажирские поезда оттуда в Кёнигсберг пока не ходили.

Лунь преподнес Вейге в качестве свадебного подарка картину Бёклина «Остров мертвых».

— Ну, уж совсем не свадебная тема! — озадачилась Вейга.

— В тему, в тему! — заверил ее Лунь. — Это символ того, что мы не расстанемся до самой смерти! И потом это очень ценная картина. Бёклин сделал семь авторских повторений. Мне удалось установить, что это его восьмая авторская копия. Ее стоимость равна стоимости «майбаха».

— Ну, хорошо, убедил! Подарок принят. Спасибо! Где мы повесим эту картину?

— Где скажешь. Можно в гостиной. Там есть место.

Так и сделали.

Первая угроза их благоденствию с Вейгой возникла в сентябре 1940 года, когда полицейский остановил мотоцикл Луня, на котором тот доставлял отрезы «фельдграу» в ателье. Внимательно изучив документы, блюститель порядка обнаружил, что в паспорте Луня нет отметки военного коменданта об освобождении от военной службы.

— У меня есть медицинское свидетельство! — убеждал полицейского Лунь. — Там ясно сказано, что я не годен к военной службе по причине эпилепсии.

Но страж порядка был неумолим и отконвоировал на своем «цундапе» мотоцикл Луня — вместе с отрезами — в управление военного коменданта.

— Вам что, неизвестно, что вот уже месяц идет мобилизация мужчин до сорока пяти лет? — орал помощник коменданта. — Я обязан предать вас суду военного трибунала как злостного уклониста!

— Поверьте мне, господин обер-лейтенант, — молитвенно складывал ладони Лунь. — Клянусь именем матери — мне ничего неизвестно о призыве моего возраста!

— Вы что, с Луны свалились? Вам сорок четыре года и вы обязаны быть в строю! Позор для мужчины — уклоняться от военной службы, когда вся страна воюет!

— Но у меня…

И тут Лунь мастерски изобразил припадок эпилепсии. Не зря же его учил этому доктор медицинских наук в разведшколе: Лунь рухнул на пол и стал корчиться в конвульсиях, пустив по губам пену. Помощник коменданта вызвал врача. Тот подтвердил диагноз. Но обер-лейтенант не собирался сдаваться. Его стараниями Луню определили-таки годность к нестроевой службе III категории и направили в школу военных поваров, что находилась в Кёнигсберге.

Вейга была в шоке, когда увидела мужа в немецкой военной форме, сидевшей на нем весьма мешковато.

— Боже, что они с тобой сделали? Совсем небравый солдат Швейк!

— И не говори! — горестно махнул рукой Лунь. Он никак не ожидал такого поворота судьбы. Единственное, что его утешало — легализация через военную службу обещала быть более надежной, чем через должность кладбищенского фотографа.