Ваше благородие. Дилогия (СИ) - Северюхин Олег Васильевич - Страница 111

Будет водка – и повод найдётся,

И все горе идёт от неё.

Это стихотворение я не читал студентам. Я вообще не видел его в сборнике сочинений, изданных после смерти поэта. Возможно, что оно и написано было под возлиянием и улетело ко мне вместе с письмом, а я не бегал и не кричал:

– Смотрите, у меня есть стихотворение, собственноручно написанное Есениным.

Я даже не знаю, сохранилось это письмо или нет. Возможно, лежит где‑нибудь в моей старой квартире, если она ещё существует. Я много раз проходил мимо квартиры недалеко от Главного штаба, но не находил в себе сил зайти в неё. Вдруг там живут чужие люди и им абсолютно всё равно, кто там жил и куда делись все вещи у двух людей, у которых не было никаких родственников и наследников.

Незадолго до окончания учебного года у меня представилась такая возможность. Я зашёл в свою квартиру один. С ААА я это сделать бы не смог, чтобы не вносить дальнейшую путаницу в мою личность, которая как по волшебству из двенадцатилетнего мальчишки выросла в двадцатитрёхлетнего юношу.

Глава 32

Я подал по команде рапорт с просьбой разрешить мне сдачу экзаменов экстерном за весь курс Николаевского кавалерийского училища.

Рапорт прошёл долгий путь по инстанциям и, наконец, меня вызвали в Главный штаб, чтобы вместе с представителями Управления военно‑учебных заведений решить, действительно ли я способен к сдаче экзаменов за весь курс училища.

Практически мне был устроен предварительный экзамен по всем изучаемым предметам. В Главный штаб я прибыл в одиннадцать часов до полудня, а возвращался в училище в пять часов после полудня. Экзамен я сдал, так как получил разрешение на сдачу экзаменов экстерном за курс училища. Но экзамены придётся снова сдавать в училище представительной комиссии, чтобы все юнкера могли видеть весь процесс, и чтобы все знали, как можно стать офицером при успешном освоении учебной программы.

Проходя мимо дома, в котором мы жили вместе с Марфой Никаноровной, я увидел свет в окне гостиной нашей квартиры. Практически механически я завернул к подъезду и вошёл в него.

В подъезде сидела консьержка лет семидесяти или старше, но я её помнил, совершенно молодой.

– Вы к кому, господин военный? – спросила она меня.

– В двадцать пятую, – сказал я и козырнул ей так же, как козырял всегда из уважения к нашей домохранительнице, которая как цербер блюла вверенный ей подъезд.

– Пожалуйста, проходите, – сказала консьержка и перекрестилась.

Я подошёл к своей квартире и нажал кнопку звонка.

Дверь мне открыла женщина лет сорока с небольшим и вопросительно посмотрела на меня:

– Вы к кому?

– Мне нужна Марфа Никаноровна Туманова‑Веселова, – сказал я.

– Её нет, – сказала женщина, – а вы кто?

– Я – Ангел, – сказал я.

– Проходите, – сказала женщина и шире открыла дверь.

Я вошёл в квартиру и нашёл, что в ней всё находилось так, как это было при мне. Совершенно ничего не изменилось. Та же старинная мебель, та же посуда. Те же книги на полках. Наш письменный стол у окна. Я вопросительно посмотрел на женщину.

– Да, здесь всё оставлено так, как это было при профессоре и её муже, – сказала она. – Марфа Никаноровна наняла меня следить за квартирой, вносить квартплату и наводить порядок в ней. Она сказала, что придёт Ангел и напишет на бумажке, как его зовут и адрес в городе Энске. Вот на этом листочке.

Я сел за стол, взял свою ручку и написал: Туманов Олег Васильевич, и два адреса в городе, где мы проживали вместе с Марфой Никаноровной.

Женщина взяла мой листок, а из сумочки достала какое‑то письмо и положила оба листочка передо мной. Листок был моей дневниковой записью, на котором рукой моей жены в той жизни были написаны мои фамилия, имя и отчество и два адреса в городе Энске. И главное, что мой почерк в этой жизни был практически таким же, как и в этой жизни.

Затем женщина достала из потайного отделения письменного стола карточку Сбербанка и подала её мне. Карточка была на моё имя. И кто без ведома хозяев мог знать о потайном отделении? Только доверенный человек.

– Вы прямо сейчас будете заселяться в квартиру? – спросила меня женщина. – Если сейчас, то моя задача выполнена, и я пойду к себе домой. Остатки средств, которые перевела Марфа Никаноровна на мою карточку, я переведу на ваш счёт. Документы на квартиру находятся в письменном столе.

– Подождите, подождите, – остановил я её. – Вы лучше скажите, как вас звать‑величать, потому что у меня есть к вам большая просьба. Я прошу вас остаться экономкой у нас и продолжить содержать квартиру в порядке, если вы не против. Я думаю, что вопрос с оплатой вашего труда мы решим к взаимному нашему согласию.

– Зовут меня Екатерина Матвеевна, – сказала женщина. – Я работала завхозом в институте на кафедре Марфы Никаноровны и когда пришла пора выходить на пенсию, то профессор взяла меня к себе в качестве экономки. Семьёй я не обременена и поэтому ваша просьба не будет для меня в тягость. Я прихожу сюда раз в сутки часам к четырём после полудня. Вот это ваш комплект ключей, чтобы вы в любое время могли прийти сюда и отдохнуть от вашей военной службы.

Мы тепло попрощались, и я ушёл. Проходя мимо консьержки, я снова козырнул ей, а она перекрестилась.

Глава 33

Экстерн‑экзамен был назначен на май месяц. Говорят, что если кто‑то что‑то делает в мае, например, рождается, то ему всю жизнь придётся маяться.

Даже песня такая есть:

В мае всё случается,

Сердце молча мается,

Королям и Золушкам

Нынче не до сна,

Травы пахнут мятою,

Очень‑очень непонятная

Эта ранняя весна.

Начнём с того, что в пограничном училище в моей первой жизни выпуск офицеров был двадцать восьмого мая в день пограничника. Пока все остальные курсанты всех военных училищ маялись на государственных экзаменах, офицеры‑пограничники рассекали необъятные просторы нашей родины с отпускными билетами и сидели в ресторанах в компаниях своих друзей, рассказывая, как они вместе с верным Ингусом будут ловить нарушителей государственной границы.

И они, как, впрочем, и я, не знали, что все четыреста с лишним нарушителей границы, пойманных Ингусом вместе с пограничником Карацупой, шли из России за границу и только один человек шёл из‑за границы в Россию. Вот это был настоящий вражина, потому что никакой нормальный человек не стремился попасть в Россию ночью через рубежи сигнализационно‑заградительных систем и контрольно‑следовых полос.

Вот и я предстал один перед внушительной комиссией преподавателей и представителей высших штабов.

Вопросы по уставам внутренней службы, дисциплинарному, гарнизонной и караульной службы, уставу полевой службы и кавалерии с иппологией сыпались как из рога изобилия. Как же, перед ними выскочка, вундеркинд, который считает, что он за год выучит всё, что положено знать командиру, обучаемому два года, и станет полноправным офицером императорской армии.

Все действующие уставы были приняты в период русско‑японской войны 1904–1905 годов и до начала кратковременной Первой мировой войны. После этого наша армия не воевала. Военная наука как бы остановилась и усердно маршировала на месте, выпуская одного за другим теоретиков современной мировой войны, о которой все мало что и представляли. Тоже происходило и в странах – потенциальных союзниках и противниках. Кое‑что я оформил в виде своих предложений по развитию военной науки, чем насторожил теоретиков Главного штаба.

По программе иностранных языков меня экзаменовали по немецкому и английскому языкам. Никто не говорит, что все знали немецкий язык, как настоящие немцы или англичане, как это показывают в фильмах для массового зрителя. Знаешь, как найти дорогу, допросить пленного, найти магазин и выпивку в незнакомом городе и ауф видерзэен или гуд бай, садись Ахметка, вот тебе отметка нуммер пять.