Знамение. Трилогия (СИ) - Ильясов Тимур - Страница 67

Но несмотря на отвращение к развернувшейся перед глазами картине, я продолжал смотреть. Не в силах оторвать взгляд от глазка, будто допивая отравленную чашу до дна. Наблюдать, как те четверо стояли посреди подъездной площадки, сбившись в стаю. Как трое из соседской квартиры вопрошающе смотрели на первого, словно на вожака, ожидая команды. Пока тот решал, что им предпринять дальше.

Вожак тем временем покрутил мордой по сторонам, задерживая взгляд на закрытых дверях двух оставшихся квартир, на створки лифтов и на полуоткрытую дверь, ведущую на лестницу вниз. И потом в сторону моей двери, задержавшись на ней взглядом.

«Жди…», – снова эхом послышалось у меня в голове.

А потом зверь низко пригнулся на лапах и одним упругим прыжком оказался возле двери, выходящей на лестницу. И через мгновение все они, будто свора диких собак увидевших легкую жертву, под аккомпанемент скрипящего скуления, один за одним скрылись в темном проеме, оставив меня в оцепенелом недоумении, пытающегося в полной мере осознать все увиденное…

Нора

После насыщенного событиями июля, месяца, который прокатным станком разрезал нашу жизнь на «до» и «после», первая неделя августа прошла без происшествий. Словно один бесконечно долгий, однообразно нудный день.

Мы настроили нашу новую жизнь, привыкнув к ней на удивление быстро. Будто подобрали сброшенный с балкона роскошный рояль, казалось бы не подлежащий восстановлению. Но собрав его из обломков, прикрутив детали, приколотив досточки, натянув кое как струны, криво приклеив на клейкую ленту клавиши, все же соорудили жалкое подобие прежнего великолепного музыкального инструмента, которое умудрялось издавать жалкие и фальшивые, но все же звуки.

Мы, закоренелые совы, вставали теперь рано утром, между семью и восемью часами утра, выспавшиеся, лишенные электричества и развлечений, которые бы заставляли нас бодрствовать по ночам и просыпаться поздно. В полутьме ванной комнаты чистили зубы. Экономя воду, умывали лица. Завтракали овощами и мясом из консервов. Разводили с водой сухое молоко, запивая им еду и заправляя кукурузные хлопья для детей. Принимали по щедрой горсти мультивитаминов и минералов, опасаясь, что скудное питание скажется на нашем здоровье, за поправкой которого мы никуда не сможем обратиться. Потом ложились спать снова. Чтобы ближе к полудню устроить обед, почти не отличающийся в разнообразии и ассортименте еды от завтрака.

Все потому, что ко второму дню холодильник и морозильная камера полностью разморозились, свежие и замороженные продукты, хранящиеся в них, испортились, и мы с тяжелым сердцем собрали их в один большой черный пакет и скинули из окна, как моряки скидывают в море с корабля труп погибшего сотоварища, кого смерть застигла посреди открытого океана.

Я клял себя на чем свет стоит, что вовремя не запасся походной плитой на газовом баллоне, которая бы позволила нам использовать эти продукты. И в последствии готовить горячую еду из имеющихся полуфабрикатов и кипятить воду для чая и кофе. Но что не сделано – то не сделано. Не продумал. Забыл. Профукал. Что с меня взять? С паркетного горожанина. От куда у меня взяться нужному опыту? Не каждый же день мне приходилось готовиться к всемирному апокалипсису.

После обеда мы играли с детьми в настольные игры и увлекали их рисованием красками и карандашами, что оказалось самым ярким и приятным впечатлением дня. Лишенные гаджетов, интернета, новостей и социальный сетей, все мы, взрослые и дети, стали будто под другим углом смотреть друг на друга. Видеть то, что не видели раньше. И ощущать друг друга будто ближе и чутче. Я могу отвечать не только за себя и свои ощущения. Я чувствовал то же самое и в супруге. И в детях, которые задавали нам неожиданные вопросы. А мы с полным к ним вниманием отвечали. И когда мы разговаривали, разговаривали, разговаривали. Долго и осознанно. Обсуждая самые разные темы, не отвлекаясь на прежде вездесущий шум внешнего мира.

К концу третьего дня заточения, мои девочки, казалось бы родившиеся с планшетом в одной руке и со смартфоном в другой, уже не вспоминали про них, не спрашивали, а попросту переключились на доступные «аналоговые» развлечения, чем несказанно удивили меня, внутренне готовящемуся к долгому и изматывающему противостоянию с ними на тему отказа от гаджетов.

Более того, две городские девочки, семи и четырех лет, привыкшие с рождения к обилию впечатлений и развлечений, частым поездкам, походам в торговые центры и к постоянному доступу к свежей и вкусной еде, опять же, к моего приятному недоумению, без затруднений подстроились под новую реальность. Они просыпались вместе с нами, кушали вместе с нами то, что мы им предлагали, и поддерживали общие занятия. Почти всегда они прислушивались к нашим словам, не капризничали и не устраивали привычных драм и истерик. Впрочем, иногда они просили сладкое. Но и это не оказалось проблемой. Мы смогли с ними «по‑взрослому» договориться о дневной дозе конфет и печений. И в итоге такая договоренность была спокойно принята и исполнялась с их стороны без каких‑либо нареканий или протестов.

Я смотрел на девочек и не узнавал в них своих капризных и избалованных детей, недоуменно обсуждая подобную перемену с супругой, когда нас не было им слышно. Что могло быть причиной такому? Их природная детская способность подстраиваться под изменяющиеся ситуации? Или талант именно наших детей, имеющих исключительную особенность к разумному приспособлению? Льстя сами себе, как их отец и мать, мы малодушно склонялись ко второму. Радовались этому. Потом одергивали себя, боясь сглазить, в любой момент ожидая окончания действия «магического» перевоплощения. Но несмотря на наши опасения, девочки продолжали изо дня в день вести себя как нужно. И ближе к концу недели мы окончательно успокоились на этот счет.

Ужинали мы поздно. Ближе к девяти вечера. Когда скупой солнечный свет, едва пробирающийся сквозь щели в плотно задернутых шторах на окнах, окончательно гас. И я зажигал припасенную свечу. Мы сидели за нашим круглым белым столом из Икеи в сгущающейся темноте, освещаемой лишь неровным пляшущим светом тоненького фитиля, поставленного ровно посреди стола, чтобы каждый из нас был в равном справедливом расстоянии от его свечения. Молча ели, изредка посматривая друг на друга, больше не желая разговаривать, чувствуя, что с наступлением темноты наша изоляция становится еще более болезненно ощутимой и нарастающе тревожной.

После ужина супруга кое‑как мыла посуду в воде, ранее использованной для умывания, а после предназначенной для смыва унитаза. И мы ложились спать. В гостиной. На широком диване. Все вместе. Словно семейство диких зверьков, ушедших в зимнюю спячку в земляной норе. Скрутившись в один клубок. Прижимаясь друг к другу, несмотря на духоту и жару закупоренной наглухо квартиры. Остро нуждаясь в тесном контакте. В ощущении нашего общего человеческого тепла и пусть мнимой, но безопасности. Чувствуя себя будто пережившие кораблекрушение бедолаги, оказавшиеся на необитаемом острове, где на многие тысячи морских миль вокруг была лишь бескрайняя холодная пустота. И лишь дух наших горячих тел доказывал небесам, что жизнь на планете Земля все еще теплится. Что посреди мёртвой пустыни все еще есть одна слабая мерцающая точка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И что надежда на возрождение еще осталась…

Бинокль

Иногда, посреди дня, но чаще поздно ночью, из страха быть замеченным, когда мои женщины засыпали, я подходил к одному из окон. Осторожно, пытаясь не колыхать ткань штор, открывал себе небольшую щель и осматривал то, что мог увидеть за пределами нашего ковчега. Со стороны спальни и детской – три больших высоких дома нашего жилого комплекса, образующие закрытый с трех сторон «колодец», широкий двор с небольшим парком и фонтаном, детской площадкой и автомобильной парковкой. Со стороны кухонного окна – обзор на десятки новостроек, пустырь со строительным котлованом и новый спортивный комплекс. Все здания – во тьме. Без единого огонька.