Кошки-мышки - Тимошенко Наталья - Страница 9

– Оно упало? – спросил он.

– Оно, – подтвердила Лера, чувствуя, как завязывается тревожный узел в груди. Но на этот раз ей было не столько страшно, сколько любопытно. Знать она знала, что Никита кое-что умеет, он этого не скрывал, но вот подтверждение получала впервые.

Никита заглянул на кухню, но не задержался там, направился к ванной. Снова остановился на пороге.

– Записки себе пишешь? – поинтересовался он.

Лера выглянула из-за его плеча и обомлела: на запотевшем зеркале чьим-то пальцем были выведены две цифры: «2» и «1». 21.

– Это не я, – пискнула она.

Никита, казалось, и так понимал, что это не она. Опустил взгляд вниз, разглядывая теперь пол. И лужа, и следы невидимого существа еще не высохли до конца, но Лера была уверена, что он их раньше почувствовал, чем увидел. Никита присел на корточки, протянул руку и коснулся капель воды на плитке.

– Это не барабашка, – сказал он.

Улыбнулся уголком губ и взглянул на Леру, но она была слишком напряжена, чтобы ответить тем же.

– А кто? – глупо спросила она.

– Женщина.

– Женщина?

– Призрак женщины. Или ментальный след. Как угодно можно называть.

– И что ей надо?

Никита задумался, снова прислушиваясь. То ли к ощущениям, то ли к голосу невидимой женщины. Они никогда прямо не обсуждали его способности, и Лера не знала, может ли он слышать голоса призраков.

– Не знаю, – наконец сказал он. – Не могу понять. Но она очень хочет спать.

– Чего-о?

– Спать, – повторил Никита, выпрямляясь. – Она очень хочет спать. Это чувство так сильно, что я не могу разобрать ничего другого.

– Ей что, моя постель нужна? – не поняла Лера, чем снова заставила его улыбнуться.

– Нет, едва ли. Я не знаю, кто она и почему пришла к тебе. Может быть, просто заблудшая душа. Так иногда бывает, я не знаю почему.

– Но она уйдет? – уточнила Лера.

– Думаю, да. По крайней мере, она точно не хочет тебя обидеть, я не чувствую агрессии.

– А что значит это «21»?

– А вот тут я совсем без понятия, – развел руками Никита. – Возможно, это число что-то значило для нее при жизни. Призраки порой сохраняют память о чем-то очень важном. Если ты боишься, я могу предложить тебе переночевать у меня. Даша уехала с друзьями кататься на лыжах, постелю тебе в ее комнате.

– Я ненавижу спать в чужой постели, – Лера наконец улыбнулась.

– Тогда могу лечь у тебя. Мне все равно, где спать. Твой диван тоже подойдет.

– Кремнёв, это крайне благородно, но по-настоящему легче мне станет, только если ты ляжешь в мою кровать и всю ночь будешь держать меня за руку, – призналась Лера. – А разницы, дойти до дивана или твоей двери в случае чего, нет ровно никакой.

– Ну что ж, стучи, если понадоблюсь.

Ему даже в голову не пришло, что насчет кровати она не шутила. Не то чтобы Лера действительно не шутила, но он мог хотя бы рассмотреть такой вариант. Беда была в том, что с самого первого дня знакомства они стали друзьями, со временем превратившись в лучших друзей. Хотя нет, это не беда. Это просто констатация факта. Настоящая беда в том, что с того же первого дня Лера была в него влюблена. И за десять лет знакомства так и не избавилась от этого чувства. Возможно, она до сих пор так и не была близка к замужеству потому, что всех кавалеров сравнивала с Никитой Кремневым и все они непременно проигрывали.

Наверное, что-то в выражении ее лица натолкнуло его на верную дорогу мыслей. Правда, до конца так и не довело. Просто удивительно, как экстрасенс, понимающий чувства призраков, до сих пор не догадался о чувствах живой женщины.

– Но если ты еще не готова оставаться одна, мы можем допить вино у меня, – предложил он.

Что ж, на безрыбье, как говорится, и рак рыба.

Глава 3

Было очень страшно. Настолько, что никакие другие чувства и ощущения не могли пробиться к ней. В непроглядной темноте, окружающей ее, существовал один этот страх, будто в мире не осталось ничего другого. Чуть позже – насколько позже, она разобрать не могла, потому что время тоже перестало существовать – вдалеке зажегся слабый огонек. Он медленно приближался, но ярче не становился, однако и его хватало, чтобы немного разогнать темноту, позволить думать и пытаться понять, что происходит вокруг.

А вокруг пахло чем-то терпким, и на руках ощущалось что-то липкое. Это липкое обволакивало пальцы, ладони, предплечья, будто она сунула руки в горячий мед по самые локти. В ладонях что-то лежало. Живое. Оно шевелилось, и хотелось отбросить его, замахать руками, но она не могла.

Огонек приблизился настолько, что Яна наконец смогла рассмотреть свои руки. Липкая субстанция оказалась темно-красного цвета, и именно она терпко пахла. Яна не сразу поняла, что это кровь, но даже когда поняла, не испугалась. Просто потому, что бояться сильнее было уже некуда. И только разглядев, что держит в руках настоящее человеческое сердце, хоть и не связанное больше с венами и артериями, но все еще продолжающее биться, она наконец закричала.

– …Яна! Яна, проснись!

Знакомый голос ориентиром пробился и через крик, и через страх, и Яна наконец смогла вынырнуть из кошмара. Распахнула глаза, не сразу понимая, где находится, и, лишь разглядев встревоженное лицо Элизы, вдохнула, выдохнула и разрыдалась.

Элиза торопливо забралась к Яне в кровать, обняла ее и крепко прижала к себе. Яна рыдала как ребенок, громко всхлипывая и хватая ртом воздух. Элиза обнимала ее, ничего не спрашивая, а Яна сквозь слезы и крепкие объятия пыталась разглядеть свои ладони, убедиться, что на них нет крови, потому что биение сердца она все еще чувствовала.

Насилу удалось заставить себя успокоиться: еще немного – и начнет задыхаться. Элиза все это время обнимала ее и осторожно гладила по волосам и, только когда она наконец перестала всхлипывать, спросила:

– Плохой сон?

– Не то слово, – скривилась Яна, вспоминая приснившееся.

Разве подобный кошмар можно назвать просто плохим сном? Плохой сон – это когда снится, что ты пришла на зачет неподготовленной. Или что застала своего парня в постели с другой. Или тебя преследует маньяк. А это – не плохой сон. Это самый настоящий кошмар!

– Хочешь, выпьем чая, чтобы ты успокоилась окончательно?

Яна хотела. И даже не чая, а чего-нибудь покрепче, но сказать постеснялась, что на самом деле было не очень-то на нее похоже. Яна Васильева крайне редко стеснялась. И тем не менее, хоть ей уже исполнилось девятнадцать, а Элиза была всего на десять лет ее старше, говорить, что в три часа ночи выпила бы что-то гораздо крепче чая, Яна не решилась. Мало того, что Элиза – ее бывшая учительница, так еще и практически мачеха. Пусть они с папой так до сих пор и не поженились, но живут вместе уже не первый год. А штамп в паспорте – простая условность.

Отца дома не было, он уехал по делам в соседний город, там и остался ночевать, поэтому они не боялись никого разбудить, дверь на кухню закрывать не стали. Элиза зажгла над столом неяркое бра, и Яна будто впервые увидела эту кухню. Нет, она много раз здесь бывала, даже ужинала при свете бра, но никогда раньше не понимала, насколько тут уютно и насколько людям необходим такой уют.

С десяти лет Яна жила вдвоем с отцом в маленьком городке, окруженном лесами и болотами. Папа был хорошим хозяином, зарабатывал на жизнь тем, что делал мебель, поэтому в их доме с нею проблем не было. Но мало иметь хорошую мебель, чтобы создавать уют. Папа этого по-мужски не умел, и Яну тоже никто не научил. У них на кухне даже занавесок не было, не говоря уже о милых глазу картинах и статуэтках.

К тому моменту, как в их жизни появилась Элиза, Яне было уже почти шестнадцать. Но первое время они собирали вещи, чтобы переехать на новое место жительства, потом обустраивались здесь, а затем Яна закончила школу и уехала учиться в другой город. Жила сначала на съемной квартире, потом в общежитии. Так и получилось, что за девятнадцать лет жизни ей не у кого было научиться создавать уют. На ее кровати не лежали клетчатые пледы, на стене не висели постеры, а посуда была куплена в обычном гипермаркете. И никогда до этого момента она не задумывалась, что бывает по-другому. Что ей нужно по-другому. Сейчас, когда Элиза щелкнула кнопкой и по кухне разлился желтоватый свет, разогнавший по углам тени, мягко осветивший скатерть на столе, огромный букет цветов в вазе, занавески на окне, милые фотографии на стене, она поняла, что даже горький привкус сна стал не таким ощутимым, страх уменьшился и уже не хотелось бежать в ванную и оттирать руки от невидимой крови.