Песня цветов аконита - Дильдина Светлана - Страница 9

С севера — с племенами ри-иу, или ри-ю, как их называют у нас.

Люди северо-запада отличаются от большинства населения Тайё-Хээт, как и южане. Когда-то давно племена ри-ю кочевали по всему северу. Потом они разделились, и часть их ушла на запад. После они вернулись и поселились вблизи земель Тхай. Один из правителей древности расширил свои владения, и ветвь племен ри-ю оказалась под его началом. Они приняли это как должное — может быть, и не совсем так тихо, как гласит легенда, но войн с ними не было.

До сих пор в провинциях северо-запада чувствуется след иного народа. Особенно в провинции Хэнэ. Речь там богата странными оборотами, жители, говоря, удлиняют гласные. Эти люди не устраивают погребальных костров, а оставляют своих мертвых в земле. Многие носят коротко обрезанные волосы; впрочем, даже в столице многие переняли эту моду, уже давно — однако на севере даже у женщин такая прическа не считается некрасивой, а в некоторых деревнях добровольно срезают волосы в знак глубокого траура. Многие из этих людей, как и ри-ю, невысоки и тонкокостны, с более светлой кожей, чем уроженцы иных областей. Однако они гораздо спокойнее и более мирные, чем люди северных племен, измучивших север Тхай-Эт постоянными набегами. У них самые необычные сказки, и их гораздо больше, чем в других областях. Видимо, бывшие кочевники собирали сказания всех встреченных когда-то народов и переплавили их в одном огромном котле.

Синну приблизительно такого же роста, как и тхай, но с более крупными руками и ногами, более крупными чертами и широкими лицами. У них часто встречается рыжий оттенок волос. Их женщины высоки и сильны".

Кисть роняет легкие знаки — Хали пишет заданное учителем. А после, другим почерком, на бумаге иного цвета — свое…

"Мирэ недолго служила мне, но я успела привязаться к ней. Она была светлая и веселая. Чем-то похожая на Амарэ. Часто напевала себе под нос. Ее приняли в число моих «внутренних» дам и поселили в Желтом дворце только потому, что она красивая. Отец ее какой-то офицер в младшем чине. Сначала я была настроена против навязанной мне девицы, но не говорила ничего. Однако к Мирэ сложно чувствовать неприязнь. Старшие дамы помыкали ею, как угодно, пока я не вмешалась.

Она хорошо вышивала и ухаживала за моими птицами, словно простая служанка. Около полугода прошло. А пару дней назад мне донесли, что Мирэ верит в учение Той, пришедшее к нам от сууру, и не просто верит — это бы еще полбеды, — но любит рассказывать о нем служанкам и младшим девушкам. Суть его такова, что, какую жизнь выберешь, от того и умрешь. Смелый — через смелость, щедрый — от щедрости, доброго обречет на смерть доброта. Как послушаешь — и впрямь жить не хочется.

Я вызвала ее к себе. Она пришла — в ярко-зеленом, как бы оправдывая свое имя, радостная. Когда я начала спрашивать, она расплакалась. Что с ней было делать? Я не хотела ей зла, я бы просто удалила ее из дворца. Однако все дамы уже знали о ее рассказах, хотя она не успела обзавестись сочувствующими. Я спросила — когда она стала верить в Той. Она отвечала — ей давно казалось, что это правда, а после смерти сестры поверила окончательно. Я спросила — зачем она смущала моих женщин подобными настроениями. Мирэ снова расплакалась.

Я с удовольствием выпроводила бы ее с Островка, не более того. Хотя я не люблю учение Той, оно внушает полную безнадежность — странно, что хохотушка Мирэ так прониклась им.

Ночью я смотрела на пробивающийся сквозь занавеси лунный свет. Что сделала бы моя мать? Ей всегда были безразличны верования тхай, хотя она и выказывала им уважение. Но я так не могу. Меня глубоко задевают многие вещи, оставлявшие равнодушной мою мать, — она была сильной и знала, что делать. А посоветоваться мне не с кем. В детстве она, умершая, приходила ко мне, и я говорила с ней, пугая прислужниц. Потом начала только сниться. А теперь я не вижу ее даже во сне.

Я встала и кругами бродила по комнате, в конце концов перепугала проснувшуюся девушку из младших, спавшую по ту сторону двери. Она робко постучала — ей почудилось, что в моей комнате призрак.

В серебряном зеркале и впрямь отражалось какое-то странное существо — высокое, в светлых одеждах, с двумя длинными косами, очень просто заплетенными на ночь, и с огромными недобрыми глазами. Какая-то сова-оборотень. Неудивительно, что девушка испугалась.

Я сама зажгла светильник, села и начала писать. Записки — хороший способ собрать мысли воедино. А ныне мои мысли — какой-то неряшливый букет из лопухов и крапивы. Было бы что собирать.

Если я всего лишь удалю от себя Мирэ, поднимется глупое, тщательно скрываемое кудахтанье среди старших женщин. Мне все равно. Однако отец будет мной недоволен. Я не имею права на это".

"Мирэ будет выслана в место под названием Соленый Ключ, глухую деревушку на северной границе. Там живет уже несколько подобных ей женщин. За ними строго присматривают. Вряд ли ей суждено вернуться оттуда. Я разрешила ей взять с собой только двух служанок и немного денег. Если служанки умрут, других Мирэ там не найдет. Сегодня мои дамы восхваляли мою справедливость. Противно. Они-то невзлюбили Мирэ с самого начала.

А Мирэ только сказала, что теперь окончательно уверилась в правильности учения Той. Пожалуйста… Пусть несет свою истину горным воронам на севере.

Лучше бы я родилась в доме военного невысокого чина — говорят, они сильнее любят своих родных. Тогда я писала бы стихи и новеллы, гуляла в сумерках в садике с белой кошкой и не знала забот".

Мирэ увезли с Островка. Она одета была одета в зеленое, издалека выглядела ярким веселым камешком — кусочком малахита. Лица ее почти никто не видел.

Юини, молодой офицер, получил от Хали пропуск и большой ящик темного дерева — вместе с приказом следовать за теми, кто везет Мирэ. Хали не сомневалась — его не заметят, и в глухой деревушке он передаст посылку в руки Мирэ. Он с обожанием глядел на высокую девушку с холодным лицом — один из немногих, кто по-настоящему был предан ей — по велению сердца, не долга.

Он не знал, что лежит в ящике.

А там были деньги — и украшения, которые можно продать. И любимая книга Мирэ, стихи древнего поэта, со старыми, но яркими рисунками. Бесценная книга.

Об этом никто не узнает — кроме той, кому предназначена посылка.

«Мать была бы довольна мной», — с грустью думает Хали, перебирая свои густые каштановые пряди. «Нельзя бросать тех, кто верен тебе. Даже если ты не одобряешь некоторых их поступков».

Глава 3. ДОЛГ

Сказка о Возрожденной

Сложилось так — у старика и старухи не было детей. Зря молила добрая женщина духа — защитника деревни, — его статуя из красного дуба стояла в маленьком храме в ясеневой роще. Зря упрашивала других Бестелесных. Все они были глухи. "Неужели мы так и умрем — не оставив никого после себя?!" — воскликнула женщина однажды, и, плача, пошла из храма домой. Что-то блеснуло в пыли — она нагнулась и подняла золотое зернышко. Принесла зернышко домой, смастерила колыбель из тростника, положила находку туда и заснула подле своего старика. Разбудил их громкий плач. «Что за диво?!» — в один голос воскликнули старые люди, увидев большую колыбель, а в ней близнецов — мальчика и девочку, похожих друг на друга, как зерна одного колоса. «Услышаны мои молитвы!» — обрадовалась старуха. Назвали детей похожими именами. Росли они — загляденье. Нездешние — золотоволосые, золотоглазые. Все у них спорилось, они быстро взрослели. Каждый нашел дело себе по душе — сын охотился, дочь вышивала. Да так, что мастера диву давались — и зажили старики безбедно. Одна беда — приглянулась их дочь местному правителю. Не захотел брат отдавать сестру, вступился за нее — и был убит. И хотел бы правитель исправить свершившееся, да то было не в его власти. Но не отступился от девушки и вновь послал за ней своих приближенных. Тем временем горе было в деревне. Тело юноши на костер положили, и только взвилось пламя, как собравшихся жителей окружили воины. Никуда не деться красавице… Но она метнулась — и скрылась в пламени. Костер вспыхнул так, что все небо среди дня полыхнуло. А люди все словно окаменели…