Песня цветов аконита - Дильдина Светлана - Страница 17

— Это еще что? — спросил Отори, глядя на жидкость в широкой чашке.

— Аэ тэ хэтта, Травы говорят друг другу, — на протяжном диалекте Хэнэ отозвался мальчишка. Отори поморщился — он не любил северо-западный говор.

Однако настой помог. Правда, пить его приходилось часто — но пара глотков возвращала ясность мыслям и даже приносила чувство некой восторженной легкости.

Мальчишка назвал снадобье «кээ-ши ай», «глаз вороненка». На вопрос, почему, рассказал прелестную историю о птенце, потерявшем мать и сторожившем звезды на крыше Небесного дворца. Звезды поведали ему тайны трав…

— Откуда ты все это знаешь? И сказки, и травы? — господин явно был удивлен. Мальчишка не улыбнулся — но его лицо просветлело. Он чуть склонил голову:

— Травы я знаю плохо. А сказки… они везде.

"Не одна душа живет в этом существе. Деревенский мальчишка, правда, схватывает все на лету — это понятно. А зеленоглазый оборотень, он-то откуда взялся? В самую пору звать заклинателя, изгонять его из чужого тела".

Однако в подобные байки Отори не верил, да и оборотень был так хорош. Среди расписанных стен, синего, богатых оттенков, шелка и резных перегородок из светлого дерева он смотрелся великолепно, и впрямь — неким лесным духом. Двигался с бесшумной текучей упругостью, словно между стволами в чаще. Отзывался на любую ласку со странной порывистостью, пугливой и нежной одновременно. Господин заметил — он все время боится чего-то, особенно — прикосновений. Вытянуть что-нибудь из Йири было нелегко, и толком Отори узнать ничего не сумел. Сколько ни выспрашивал, как обращались с ним раньше, мальчишка отвечал односложно и голосом неживым, тусклым. Лень было возиться с этим, да и не нужно. Скоро хозяин перестал обращать на это внимание. Однако дал мальчишке прозвище Раи — так на юге называют лесных существ, наполовину оборотней, наполовину духов. После уже и слуги не звали его иначе. А они его полюбили, хоть и опасались странного взгляда в упор, будто смотрит сквозь человека.

Отори, долго проживший в столице, уроженец окрестностей Аэси, терпеть не мог северного диалекта — и Раи учился произносить, как принято в Сиэ-Рэн.

Он не просто делал то, что положено — он должен был делать это хорошо. А вкусы Отори хранили следы столичной изысканности. В этом доме слуги носили одинаковые прически и ходили в одежде того цвета, какой укажет господин — днем и ночью по-разному, и по-разному в зависимости от времени года. И в деревенском мальчишке, словно зерно весной, начинало прорастать то, о чем он раньше и помыслить не мог. Раи подошел дому и господину, как подошел бы изумруд золотой оправе.

Его обязали быть достойным оправы.

Иногда Отори любил почитать стихи вслух. Порою поблизости оказывался Раи. Слушал с закрытыми глазами — а может, и не слушал вовсе, а погружался в себя. Лицо становилось словно восковым. Но однажды повторил строку из стиха. Запомнил он только ее или еще что-то — Отори допытываться не стал. Но даже такая мелочь ему польстила — уж если этого зверька проняло…

Да, мальчишка бывал временами неловок, но это вызывало лишь снисходительную усмешку. Зато он умел рассказывать чудные истории, порой страшные, порой доводящие чуть не до слез. Откуда брал — неведомо.

Почему Отори взялся учить его тонкостям этикета и различиям рангов, он и сам не знал. Разве — зима, нечем заняться. Гости бывали редко и хвалили игрушку — так почему бы не сделать ее еще затейливей?

Иногда господин брал его в город. Тогда, если настроение было хорошим, слегка отдергивал занавеску носилок и показывал подростку то и это.

Что видел Раи во время редких прогулок — то, возвратившись, переносил на бумагу, и тогда уже запоминал намертво. Услышанное же запоминал сразу, хотя мог бы и записать — яну он знал.

"Это — зимняя птица. Весной, когда все цветет, ее темное очарование только мешает, как мешает горький запах сухого цветка аромату первоцветов. И сказки она поет темные, странные — они хороши в жуткие зимние вечера, когда нечисть бредет по дорогам. Только «да», «нет», «не знаю» произносит та птица на языке человека, остальное же — своим, глубоким горловым птичьим звуком, отчего оживают сказанные слова.

По ночам она стоит у окна и перекликается с оборотнями — совами и духами — свитой луны. Кажется, сутки может пробыть без движения, словно душа выходит из тела и отправляется путешествовать".

Слуги с криками забегали по дому — нашли змею в покоях. Она забилась под циновку и раздраженно шипела. Серая в белую полоску, луговая гадюка — яд ее был не смертельным, но все же опасным весной. Змей здесь боялись сильнее, чем следует — слуги пытались убить гадюку, но лишь ранили и тем разозлили изрядно. Покинув укрытие, змея стремительно перетекла в угол, потом — в стенную нишу и бросалась на каждого, оказавшегося на расстоянии трех ни. Откуда взялся Раи, слуги, поднявшие столько шума, не заметили. А мальчишка буквально просочился между ними, — и, ловко схватив змею за хвост, бросил в мешок. Опешившие слуги хотели было забрать мешок с извивающейся шипящей пленницей, но натолкнулись на вопросительный взгляд.

— Ее надо убить, — объяснил один.

— Нет, — Раи поднял глаза — холодные.

Вышел из дому. Слуги потихоньку следовали за ним. А тот, не замечая резкого ветра, в легкой одежде, дошел до ограды, присел у изгороди, смотрящей на луг, и выпустил змею. Та вяло пошипела, но потом уползла за решетку. Сзади раздался голос Отори:

— Зачем отпустил?

— Она хотела погреться. Ее не за что убивать.

— А если укусит?

— Этот укус не смертелен.

— Кому будет радость, если она вернется?

— Не вернется, — Раи, откинув длинную челку, поднял глаза. Они потемнели. — Она умная.

— А вот ты не очень, дружок, — Отори направился к дому. Раи остался стоять на ветру. Господин оглянулся:

— Змее захотелось тепла. А тебе больше нравится тут?

В лице мальчишки что-то дрогнуло, и он тоже пошел к дому. Старшему из слуг, удивленному тем, как непочтительно мальчишка вдруг заговорил с господином, Раи в этот миг показался фигуркой из воска.

Да, слуги его любили — а после случая со змеей стали еще и побаиваться. А сам Раи их сторонился, хотя заносчивости не было в чем. Говорил он мало, сам заговаривал редко — хотя господину рассказывал странные, красивые истории. Хоть под дверью подслушивай!

Однажды спросил у старшего слуги:

— Из провинции Хэнэ никаких новостей?

Тот поднял брови:

— Откуда мне знать? А Хэнэ — она большая. Если что, господин знает, наверное.

Раи еле заметно мотнул головой — нет, мол. То ли «не знает», то ли «не стану спрашивать». И отошел.

— Погоди. Ты, что ли, родом оттуда?

Мальчишка не ответил. Только руку к щеке приложил, постоял так немного. А потом его словно ветром сдуло.

— Почему? — жаловалась одна из сиин старшему по дому. — Он вообще себе на уме, слова от него не дождешься, а всё ему достается. О нем только упомяни — сразу у всех лица меняются, словно хорошее что сказала.

— Глупышка, — отозвался старший. Больше не произнес ничего.

— Скажите, бывает так, что Бестелесные отвернулись от человека?

— Разве злодей какой… И то — нет, тогда его просто судьба накажет. Я не силен в этом… — старший потер переносицу.

— А если ему судьба — стать злодеем?

— Совсем ты меня запутал. Случилось что?

— Но ведь у человека нет выбора? Если ему начертано что-то, оно все равно сбудется?

Раи тревожно вглядывался в глаза собеседника и вдруг отступил назад, будто испугавшись того, что прочел там.

…С началом весны настало время проверок, пришлось надолго оставить дом и спокойную лень.