Леди, которая любила лошадей (СИ) - Демина Карина - Страница 61

…распахнуть врата мертвого мира.

Их же закрыть.

Потянуть за нить прошлого, перебрав нити чужих имен и чужих же жизней.

…но не остановить волну чужой, чуждой силы.

Было как в прошлый раз.

Она, Василиса, видела, как медленно взмывают руки Нюси, как изгибаются они причудливо, словно крылья. И узкие рукава жакета сползают. Она видела тонкие запястья и темные нити сосудов.

Искаженное яростью лицо.

Пальцы, посиневшие вдруг с совсем уж яркими ноготками.

Силу, которая вскипела сквозь кожу. Вместе с кожей. И эта сила потянулась к Василисе, повинуясь приказу: убить.

Не огонь.

Закричала Марья.

Пошатнулся Вещерский, вдруг упав на одно колено. И над спиной его, выгибаясь, хрупкий, неровный, вспыхнул щит. Дернулся, падая на карачки, Аполлон. А тот, третий, незнакомый Василисе, нехороший собою человек, замахнулся.

Но как же медленно.

Она вдруг поняла: не успеют. И новая, обретенная сила, не поможет… как и косточка, зажатая в руке.

Наверное, следовало бы закричать.

Упасть на землю.

Создать щит. Но… Василиса поняла, что ничего-то не может, что она и пошевелиться-то не способна, и вовсе не в магии дело, а…

…опалила кожу зачарованная бляха родовой защиты. Но слабо, будто… будто через силу… правильно… она, Василиса, не совсем, чтобы Радковская-Кевич, пусть кровь от крови рода, но…

Додумать не успела. Толчок в грудь опрокинул ее на землю.

Было больно.

И еще обидно.

Но… это все, что она успела. И закричать, когда вдруг ледяные иглы пробили на удивление хрупкий родовой щит, а за ним и человека.

Остро, резко запахло кровью.

- Марья, нет! – голос Вещерского потонул в вое огненного шторма.

Затлела солома.

Заискрила.

Василиса встала на четвереньки и мотнула головой. В голове этой гудело пламя и еще сила…

- …Марья…

Голоса доносились издалека, а тот, кто был Василисе нужен, находился рядом. Вот только… сколько места в деннике? Не так и много… а пойди-ка, доползи, особенно если на четвереньках. И встать бы можно, только руки не слушаются.

И ноги тоже.

И ковыляет она… владычица путей заветных… тоже выдумала, глупая, глупая… на запястье золотой браслет, а в руках косточка. И что из того? Надо бы оставить, потому как ни одно, ни другое не способны помочь. А Василиса ползет.

Упрямая.

Всегда такой была. А теперь вот…

Пламя, взвившись под самый потолок, растеклось по нему огненным покрывалом, вцепилось в крышу, в дерево. Жар становился невыносим.

Марья…

Нервничает. И вовсе она не ледяная, а просто… приходится, чтобы силу сдержать. Не удержала, и вот теперь… получилось, как получилось.

- Живой, - сказали Василисе.

И она кивнула, соглашаясь, что да, живой. Пока. И она живая. И… Марья справится. Уляжется пламя, послушное ее слову, и… и все-то будет хорошо.

Наверное.

Если живой.

Задымилась одежда. И волосы тлели… и щит все-таки откликнулся, раскрылся вновь, отрезая их от гудящего пламени, возвращая способность дышать. И верно… Радковские-Кевич – это огонь, а огонь в огне не сгорит… лед – дело другое. Иглы тают, но…

Крови сколько. Не бывает, чтобы в человеке столько крови. Надо… перевязать. И еще заклятье кровеостанавливающее. Ее ведь учили. Давно. Целительская магия – основа основ… так говорил наставник. И Василиса запомнила.

Но только это.

- Погоди, девочка, - на плечи легли мягкие руки. – Дай, Костенька поработает…

Константин Львович больше не выглядел старым. Собственная его сила переливалась, искрилась, и сам-то он казался не наполненным – переполненным ею.

- А он… сможет?

- Сможет, - дрогнувшим голосом пообещала Алтана Александровна. – Если кто и сможет, то он…

- А…

- Целитель Его императорского Величества… бывший, правда, уж давно от дел отошел, только учит. Ну или когда случай особо сложный, тоже берется.

Сложный.

И… и невозможно, чтобы человек выжил, попав под удар ледяной волны.

Боевое заклятье.

Боевое…

И… нельзя о таком думать.

- Туго идет, - Константин Львович мотнул головой и, оглядевшись, велел. – Друг мой, окажите любезность, поделитесь силой.

- Я… некромант, - предупредил Ладислав.

- Вижу. Потому и прошу.

Константин Львович требовательно протянул руку.

- Это… невозможно.

- Поверьте, дорогой, в мире невозможно лишь отговорить женщину, которая все для себя решила. А магия… магия – это ерунда…

Цепкие пальцы сжали запястье, сдавили, раздвигая свежий шрам, отворяя кровь.

- Две силы и вправду не могут соединиться в мертвой материи, а вот живая… чтоб вы знали, наш организм – удивительнейшее творение, и потому…

Василиса закрыла глаза.

Все будет хорошо…

…все… будет.

Хорошо.

Огонь сползал… и появились какие-то люди. Много людей, кто-то попытался тронуть Василису, но она просто скинула чужую руку с плеча. И Алтана Александровна что-то заговорила, то ли оправдываясь, то ли объясняя. Глупости какие. Разве нужно оправдываться за то, что Василиса просто хочет быть рядом.

А она хочет.

Здесь.

И еще потом… и до конца жизни… и когда за руку взяли уже ее, Василиса не стала сопротивляться.

- Прости, девонька, но его на все не хватит, а ты у нас тоже… в некотором роде с той стороны, - сказал Константин Львович, и Василиса кивнула.

Она согласна.

Сила… сила уходила, по капле, понемногу, сперва та, что еще оставалась на дне родника, что хоть как-то роднила Василису с древним и славным родом, потом и другая.

Эту другую вплетали в нити чужой жизни.

Пускай…

- …ей дурно, разве вы не видите? – сухой Марьин голос похож на хлыст.

- Всего-навсего кровь из носу…

- И из ушей тоже!

- Это от перенапряжения, поверьте, никто не станет брать больше, чем надо…

Нет, не берут, она, Василиса, сама отдает, как когда-то отдавала та девушка, которой случилось оказаться весной на берегу проклятого озера.

- …будь ты проклята!

- Да уведите вы эту истеричку, - Марья злится. – И вторую не забудьте… только осторожно. Вещерский, если ты…

Ее беспокойство плотное и тяжелое.

Надо дышать.

Надо успокоиться. Или нет? Василиса спокойна. И цела. А что сила уходит, так ничего страшного. Она ведь и без силы жила.

- …я тебя не прощу.

Грозится.

И гроза эта проносится над Василисой, а на плечах ее невыносимой тяжестью лежат ладони. Василиса запрокидывает голову и взглядом тонет в глазах женщины, имени которой найдется место средь имен других.

- Терпи, девочка, - говорит она.

И пальцы Василисы стискивают кость.

Последнюю.

- Умница…

Мертвое, живое… ветер в ивах… там, в степи, не знают, что такое ивы. И никогда-то руки те не касались гибких желтых ветвей. Никогда не гладили узкие листья, одновременно и жесткие по краю, и гладкие, словно кожаные.

…мертвое…

И живое.

Это одно. Единое. И Ладислав закусывает губу, но не убирает руку с плеча Константина Львовича. Лицо некроманта бело, а губы выделяются на нем лиловым пятном. Будто черники объелся.

Надо будет пирога с черникою испечь, чтобы тесто песочное, тонкое, разламывалось с хрустом, а крем внутри заварной. С лимоном?

Пожалуй, что да.

Для аромату.

Косточка тает. И сила ее наполняет Василису, уходя дальше. Тоже придумали, бомбы делать… она не для того жила, чтобы из костей и бомбы.

Черника ягода особая, она не столь сладка, как малина или клубника, и земляничного душистого аромату не имеет. И косточки внутри многим не по вкусу. Но Василиса чернику любит.

Да, решено, потом, когда все закончится, она испечет пирог.

С черникой.

С черной-черной, как глаза женщины, которая потеряла свое имя. Странно, однако, что во всей цепочке потерялось именно оно, самое первое, самое важное…

Женщина качает головой.

И прикладывает к губам палец. Молчи… и вовсе оно не потеряно. Просто… просто порой хочется уйти и так, чтобы никто-то, даже тот, кто привязан сердцем, не сумел вернуть.