Царица Шаммурамат. Полёт голубки (СИ) - Львофф Юлия - Страница 47

— О, похоже, я начинаю сходить с ума! — глухо проговорил юноша и пошёл от берега нетвёрдой походкой по направлению к дому.

— Каданор! Это я, Ану-син! — донёсся до него родной любимый голос.

На этот раз сомнений не оставалось — из рощицы тамарисков навстречу юноше вышла та, которую он уже отчаялся увидеть снова. Ещё миг — и её голова покоилась на его груди, а он с наслаждением вдыхал знакомый аромат её волос. Каданору хотелось услышать звук её голоса, но Ану-син молчала. Он чувствовал, как постепенно отступают тоска и тревога, а по телу разливается блаженный покой. Встреча с любимой, когда ему казалось, что он потерял её безвозвратно, вновь вселила в него уверенность, что всё будет по-прежнему и что они будут счастливы вместе наперекор судьбе.

Но когда Ану-син вдруг отстранилась от него, отчуждённая и печальная, он понял, что его мечте не суждено сбыться. Луна светила девушке прямо в глаза, блестящие от слёз, а лицо её было белее полотна.

— Я долго не могла решиться прийти сюда, — призналась Ану-син; в её голосе, как и в её теле, чувствовалась напряжённость. — Сначала ноги сами понесли меня в колонию, но потом чувство вины остановило меня: теперь мне лучше там не появляться.

— В том, что случилось с Вадунаром, нет твоей вины, — поспешил успокоить её Каданор.

Ану-син покачала головой:

— Уверена, что твои родные думают иначе, — возразила она и прибавила: — Вадунар пострадал из-за меня. О, будь проклята красота, которая приносит столько несчастий!

— Красота — божий дар, — не согласился с девушкой Каданор, — не нужно проклинать её, даже если она приносит одни неприятности. Что до моего брата, не волнуйся за него: он скоро вернётся к нам. Местные власти знают, что у нас есть золото, много золота, которое критские переселенцы привезли с собой в Аккад, и они отпустят Вадунара, как только мы внесём за него выкуп…

Юноша умолк. Ему хотелось взять Ану-син за руки, осушить поцелуями слёзы на её глазах, но что-то удержало его от этого. Свет луны, падавший на лицо девушки, казался зловещим, а сама она — чужой, далёкой и холодной, как эта властвующая на небе луна.

— Каданор, я хочу знать, что говорят обо мне в колонии, — неожиданно потребовала Ану-син и пристально вгляделась в его лицо.

— Для чего тебе это нужно? — Критянин не выдержал её взгляда, отвёл глаза в сторону.

— Скажи же мне, Каданор, — настойчиво повторила Ану-син.

— Многие думают, будто ты демон в обличии обольстительной девушки, другие уверены, что тебя подослали следить за нами местные власти. А все вместе они в один голос твердят, что твоё присутствие среди критян навлечёт на нас беду. Ведь никто не знает, кто ты и откуда, — нехотя ответил юноша.

Разумеется, он не мог сказать ей о том, что первой против «чужеземки» выступила его мать, Эрифа, которую горячо поддержал жрец Синит. Не мог он также рассказать о том, что некоторые его соплеменники предложили принести Ану-син в жертву, как делали на своём острове их далёкие предки. При этом было даже названо имя Минотавра — чудовища с телом человека и головой быка, который требовал человеческих жертв в обмен на благополучие критян.

Выслушав ответ Каданора, Ану-син кивнула головой, как бы говоря: «Я так и знала». Затем, поймав-таки его взгляд, она спросила:

— А ты… что ты думаешь обо мне?

И посмотрела на юношу так, будто от его ответа зависело её будущее.

— Ты же знаешь, Ану-син, я люблю тебя без всяких условностей, люблю такой, какая ты есть, — тихим голосом ответил критянин.

Однако Ану-син показалось, будто эти слова он произнёс без прежнего, всегда заставлявшего её трепетать, жара.

— Я пришла проститься с тобой, — неожиданно для Каданора заявила девушка с решительным видом, хотя сердце её разрывалось от боли предстоящей разлуки с любимым.

— Но… — попытался возразить изумлённый Каданор.

— Ведь нам не под силу противостоять этому, правда? — перебила его Ану-син. — Видят боги, я надеялась только на чудо… Увы, оно не свершилось. Значит, я должна уйти.

Каданор возразил, что всё в их руках, как они захотят, так и будет; они могут убежать вместе, достать лодку и отправиться в Урук или даже в далёкую Басру, а оттуда — к морю…

Ану-син ответила ему с грустной улыбкой:

— Зачем тебе бежать из своего дома, от родных? Зачем искушать Судьбу в неведомых краях? Ты критянин, я дочь Аккада. Мы не можем быть вместе — нам уже было суждено это понять. Аккад — моя страна, ты же будешь одинок и несчастен без своих соотечественников. Пройдёт время, и ты возьмёшь себе в жёны девушку одной с тобой крови, а не дитя другого народа. Так будет лучше!

— Что ты такое говоришь? — вскричал поражённый её речами Каданор.

— Только так будет хорошо, только так! — в исступлении продолжала повторять Ану-син.

— Для кого так будет хорошо? Для кого — лучше?! — возмутился критянин и, положив руки девушке на плечи, заглянул ей в глаза.

— Для нас, — уже спокойнее ответила Ану-син. — Для тебя и для меня…

И, точно вдруг обессилев, она низко склонила голову. Густые длинные пряди упали ей на лицо и скрыли от юноши горячечный блеск её глаз.

— Значит, ты так решила, — с явной досадой и горечью произнёс Каданор. — Разве ты больше не любишь меня? Разве не хочешь быть со мной?

— Вот из-за того, что люблю, и не хочу, — тихо, с затаённым отчаянием ответила Ану-син.

Каданор кончиками пальцев коснулся её подбородка и поднял ей голову, жадно ловя её взгляд.

— И ты не останешься со мной? — допытывался он, втайне надеясь, что она передумает.

— Нет, не останусь, — твёрдо произнесла Ану-син. Чуть помедлив, она с горечью прибавила: — Ибо всем тем, кого я люблю, моя любовь приносит несчастье.

— А мои чувства к тебе?! — воскликнул Каданор. — Разве они ничего не значат?

— О, не говори так… Не делай мне больно… Я плачу, видишь, я плачу! — Ану-син подняла на него глаза, полные слёз, и, осушая их поцелуями, Каданор ощущал на губах вкус мёда. — Знай: одного тебя я буду любить и помнить всю жизнь! Помни и ты меня. А теперь позволь мне уйти, пока моё сердце не дрогнуло…

Всё закружилось и поплыло перед глазами у Каданора, который не успел прийти в себя после того, как вдруг понял, что остался один, что его любимая исчезла — на этот раз навсегда.

— Ану-син! — позвал он. Она не ответила.

— Ану-син! Ану-син! — Каданор всё ещё не хотел верить в то, что потерял её.

Никогда прежде тишина не казалась ему такой зловещей, свет луны таким обманчивым, а плеск речных волн у берега таким насмешливым, как этой горькой ночью.

Глава 12. Встреча в степи

Холодный осенний ветер — неизменный спутник месяца арахсамну* — свистел на равнине, гнал к горизонту круглые кусты перекати-поля. Изредка начинал моросить дождь, но ветер разгонял тучи, и они, словно тени, низко проносились над землёй.

Ану-син шла, склонив голову. Временами порывистый ветер, дувший ей в лицо, затруднял дыхание, и тогда она, выбившись из сил, ненадолго останавливалась. Ану-син настолько устала, что, стоило ей закрыть глаза, как воля оставляла её, а голова шла кругом. Силы девушки были на исходе. И всё же она продолжала упрямо идти вперёд, хотя и не знала, куда на этот раз приведёт её Судьба, какой путь укажут ей боги.

Надвигался вечер; откуда-то издалека донёсся печальный крик одинокого ворона. Неожиданно Ану-син услышала равномерный глухой стук, напоминавший удары дятла по стволу дерева. Девушка вгляделась в сумерки, которые всё больше сгущались, и увидела идущего ей навстречу человека с палкой в руке.

Ану-син остановилась, не веря своим глазам, не доверяя своим ушам: ведь она была уверена, что в этой забытой богами и людьми степи, кроме неё, нет ни одной живой души. Обрадованная встречей с человеком, девушка устремилась к нему с радостно бьющимся сердцем. А странник, очевидно, так же, как и она, уже терял последние силы: он брёл, едва передвигая ногами, и звенел колокольчиком, привязанным к палке. Подойдя к нему почти вплотную, Ану-син остановилась, изумлённая. Оказалось, это был не странник, а странница — пожилая женщина с лицом, сморщенным, как кожура печёного яблока, покрытым гноящимися язвами и струпьями. Носа не было — вместо него на лице зиял провал; не было ни бровей, ни ресниц.