Мраморное поместье
(Русский оккультный роман. Том XIII) - Виола Поль - Страница 21

Граф не пошел, а скорее побежал вперед, огибая угол комнаты. За ним рванулась графиня с возгласом:

— Виктор, не надо…

Я поспешил за ними и застал обоих перед дверьми Мраморной комнаты.

Графиня держала мужа за руку и, когда я подошел, то увидел слезы на ее глазах.

Казалось, не замечая их, граф сказал мне, как будто разговаривая сам с собой, в задумчивости;

— Жена не любит эту комнату, не странно ли?

С этими словами он толкнул дверь и мы вошли в мраморную спальню. Действительно, она вся была из чередующихся углубленных и выдающихся плит. Первое, что бросилось мне в глаза — это широкая, из мрамора кровать. Она стояла изголовьем к стене посреди комнаты. В этом месте мраморная плита стены была шире прочих и окошечек на ней не было.

Как раз в это время туча освободила заходящее солнце, стало светлее, и я заметил на мраморной плите золотые буквы.

Граф уже забыл свои объяснения и, не говоря ни слова, опустился в кресло.

Затем произошла такая сцена.

— Вот чудные стихи, доктор, — в задумчивости сказал граф, обращаясь ко мне и не глядя на графиню, у которой было несомненное выражение какого-то почти ужаса на лице, причина которого была мне неизвестна.

Графиня стояла в дверях, а граф читал, медленно и красиво декламируя:

Пока граф читал, лицо его бледнело, глаза полузакрылись и веки странно дрожали. Дальше нельзя было ничего прочесть, оставались только следы стертого золота, однако ясно было, что когда-то на мраморе были нанесены еще два куплета. Несколько отдельных букв сохранились от каждой строки. На одной из них ярко играл луч заката. Граф несколько секунд, по-видимому, неподвижно смотрел именно в эту сверкающую золотую точку. Графиня сделала несколько шагов и замерла в ожидании.

Граф, совершенно недвижимый, произнес:

— Вот, сейчас… сейчас… — голос его звучал глухо и прерывисто. — Сейчас все прояснится… я уже вижу…

Графиня схватила меня за руку, с отчаянием указывая на больного.

Вслед за тем граф медленно, как бы разбирая неразборчивую рукопись, произнес:

— Я приду за тобой… — повторил он с мучительным усилием. — Скажи мне, скажи, ты здесь, ты должна…

— Доктор, доктор, что это?.. Кого он видит?.. — шептала с отчаянием графиня.

— Где ты?.. Где ты?.. — прошептал граф и замолк.

Графиня в ужасе заглядывала в неподвижные, но с дрожащими ресницами глаза графа.

— Виктор, очнись, здесь нет никого…

Она несколько раз взмахнула веером перед глазами мужа, силясь отогнать невидимый призрак.

Граф вздрогнул, усиленно заморгал, прищуриваясь, как будто от сильного света, и, не глядя на меня, казалось, не замечая державшей его руку графини, усталой походкой вышел из комнаты.

Я остался один и хорошо помню, что предстоявшая роль врача немало смущала меня.

Чем был болен граф? Мне казалось, что он подвержен каким-то припадкам сродни сомнамбулизму, ясновидению и тому подобным, в то время для меня очень смутным вещам. Помню, что некоторые сведения о гипнотизме я получил в университете. Профессор говорил о школах Шарко и Нанси и еще какой-то, о которой отзывался пренебрежительно. Кажется, она называлась флюидической. Потом говорилось еще о контрактурах, о влиянии магнита, об общих и местных анестезиях, о трех фазах, о гипногенных зонах и тому подобном.

Однако, как применить такого рода познания к болезни графа? Что общего между контрактурами, зонами и его бредовыми галлюцинациями? И как тут быть врачу?

Теперь, изучивши множество старых и некоторые новые книги, познакомившись с Дюпрелем, Роша, Deleuze’oM и многими другими, я знаю, что все то, о чем говорил профессор, составляет лишь одну скорлупу глубочайших тайн трансцендентальных состояний духа.

Но тогда! Тогда профессор, познакомив нас с тем, что «точно установлено современной наукой», хорошо помню, закончил так:

«Невежественная толпа обыкновенно связывает с явлениями гипнотизма разного рода чудеса вроде двойников, астральных фигур, зрения на расстоянии, угадывания будущего и тому подобного. Словом, публике мерещатся уже чудеса магов и средневековые туманы мистицизма.

К крайнему своему сожалению, и должен сказать, что и некоторые ученые скомпрометировали себя такого же рода увлечениями. Быть может, иные из вас окажутся на этом иногда опасном и всегда бесплодном пути. Мой долг указать вам, что принадлежит храму науки и что — пестрой сутолоке базарных балаганов. Я, во всяком случае, отказываюсь быть руководителем в стране чудес и скоморошества и напомню вам слова знаменитого Вундта, говорившего, что неверующему в чертовщину нет надобности и экспериментировать над нею».

Конечно, этот хлесткий финал был покрыт аплодисментами.

Отрывок университетской жизни живо представился мне, когда я стоял на веранде Мраморной комнаты. Со стороны реки отсюда на горизонте виден был край заходящего солнца, прямо предо мною темнел парк, от клумб возле дома сильно пахло гиацинтами в вазонах. В задумчивости я сделал несколько шагов и очутился возле знакомой аллеи холмов и мостиков с внешней ее стороны.

Первое, что бросилось мне в глаза, — это был деревянный крест. В легких сумерках на фоне оранжевого зарева заката он казался черным и большим.

Новая могила повеяла на меня грустью. Я сразу догадался, чья она. Вот и две сосны, значит, рядом со старой, возле холма с надписью «Sono stanca». Вот и холм, где мы с ней беседовали в то чудное весеннее утро. Я подошел ближе и тут только заметил следы свежих работ возле могилы и прочел надпись: «Марья Борисовна Багдасарова». На траве лежал красиво обточенный мраморный крест, тут же была еще не установленная мраморная из красивой резьбы ограда, а на самой могиле было много свежих цветов, из которых сильно пахли гиацинты и нарциссы. Кто заботится о ней? Кто выписывает кресты, ограды, кому дорога могила Мары, ушедшей «в ослепительно дальние страны?..»

Погруженный в размышления, я не слыхал шагов.

— Их сиятельства просят вас пожаловать к ужину.

Я последовал за безукоризненно выбритым и одетым слугой с лицом актера. Сколько перемен в Мраморном поместье!

В столовой, богато уставленной, меня встретила только что приехавшая мать графа, представительная женщина со следами былой красоты и печатью многих страданий на чисто аристократическом лице.

Несмотря на отразившуюся в ее глазах тревогу по поводу нового припадка сына, графиня, прекрасно владея собой, приняла меня с любезной простотой и достоинством старых светских женщин, отличительной чертой которых можно считать полную естественность тона, отсутствие принужденности и усилия. Я рассчитывал сразу заговорить о болезни графа, но присутствие слуг помешало моему намерению, графиня же настойчиво просила меня сперва поужинать и, если возможно, остаться ночевать. Интерес к происходившему, так же, как и обаятельность старой дамы, побудили меня сразу согласиться.