Фабрика мертвецов (СИ) - Кащеев Кирилл - Страница 70

Зажимая посеребренное острие меж пальцами, на манер кастета, кинулся на войско мертвецов.

Удар! Кулак врезался в мертвяка и тот вспыхнул черным дымным факелом, мгновенно осыпавшись горстью пыли. Единственное, чего он не любил, гостя у Белозерских, когда кузены втягивали его в свои учебные схватки… но у них разве откажешься! Армейцы, грубые люди… Удар, удар, удар! Слитным движением Митя пробил «тройку» – таким ударом кузен, что на границе с Австрийской империей служит, трансильванских упырей останавливал. А уж троица обычных мертвяков только жалобно хрупнула и осыпалась кучкой костей. Митя то ли шумно выдохнул, то ли хрипло рассмеялся – он и сам не понял, что за звук вырвался из его груди. И помчался к воротам, раздавая тычки и удары. Непобедимое войско мертвецов стало напоминать костяшки домино – они сыпались один за другим, исчезая, превращаясь в пыль и прах. Под ногами захрустели кости…

- Это шо ж… Ты шо робышь, гаденыш? – заорал Бабайко, в изумлении глядя на фонтаны праха и разлетающихся костей, отмечающих пусть мальчишки в изодранном сюртуке. Навьи не знают страха, но… вот он навис над скособоченным скелетом – и тот присел, в ужасе закрываясь костяными руками и не смея ни сопротивляться, ни бежать.

Бабайко посмотрел на просеку в недавно плотных рядах мертвецов. Посмотрел за ограду, откуда снова неслись крики – на сей раз не ужаса, а скорее бешенного боевого азарта. У самого забора слышалось свист боевой секиры, а потом над оградой взметнулась уцелевшая ручища паро-бота… и резко рухнула вниз.

- Hol es dir![31]– проорал герр Лемке.

Нескончаемый поток мертвецов больше не лился из ворот, а с оcтавшимися отец со товарищи, сдается, справляются…

- Они ж зараз сюды ворвутся, батько! – вдруг отчаянно закричал старший сын Бабайко, дергая отца за край рубахи.

Лицо Бабайко исказилось – на нем мелькнули попеременно неуверенность, страх, ненависть, снова страх… и жуткая, лютая решимость!

- Думаете, з Петербурхов понаехали, и зможете победить Бабайко? Я тут хозяин!

Он выдернул из-за голенища короткий засапожный нож…

Митя разнес в прах очередного мертвяка и коротко усмехнулся – и вот с этим шильцем господин Бабайко рассчитывает остановить его? Или отца?

…Бабайко всадил нож в шею собственного сына.

Коротко булькнула хлынувшая из раны кровь. Мужик вскинул руки, хватаясь за торчащую над ключицей рукоять ножа. Он еще успел обернуться… и глянуть в лицо собственному отцу, прежде чем рухнул наземь, и вокруг него медленно начало расплываться кровавое пятно.

«Не у меня самые большие проблемы с родителем!» - только и смог подумать Митя.

Остальные трое домочадцев Бабайко шарахнулись прочь, в ужасе глядя на лавочника в шитой рубахе и шевиотовом пиджаке, ставшем вдруг страшным как тот самый бабайка, что караулит детишек под кроватями.

Пальцы Бабайко скрючились, как когти:

- Нате вам! – проорал он. – Плоть и кровь свою отдаю! Пейте! Только убейте его! – он ткнул коротким волосатым пальцем в Митю. – Убейте!

Родная кровь… высшая жертва… Но кому? Не мертвякам же!

«Тому, кто этих мертвецов поднял!» - пришла мысль, странно спокойная для впервые шевельнувшегося в душе ледяного ужаса.

Глава 44. Последняя искра

- Пришли навы зубатые за малыми ребятами… - уже знакомый шепот детских голосов зашелестел по подворью.

Солнечный свет вдруг пригас, точно подернувшись пеплом, вокруг заплясали серые тени.

Выломанные мертвецами ворота взлетели в воздух. Словно подхваченные невидимой рукой тяжеленные створки встали в пустой проем… зазор между ними с треском схлопнулся, будто, лязгнув зубами, захлопнулась жадная пасть. Половинка попавшего меж створками скелета свалилась на двор и задергалась, по-насекомьи перебирая костяными конечностями.

Из-за забора донесся крик:

- Митя! Там остался Митька! – и что-то с грохотом обрушилось на ворота. Створки даже не качнулись.

Лапища паро-бота появилась над забором, зацепилась ковшом за край…

Забор рванул вверх. Ленты серого марева покачивались, как водоросли в воде, и тянулись все выше… выше… Доносящиеся из-за забора звуки отсекло как взмахом ножа… От навалившейся тишины остро заболели уши. Митя провел ладонью – и с удивлением уставился на покрытые кровью пальцы. Мир исчез, осталось лишь дымное кольцо стен да пятно ярко-голубого неба над головой.

Митю прохватило холодом, таким леденящим, что казалось – прикоснись сейчас к уху, и оно отвалится розово-голубой льдинкой. Они возникли рядом: те двое, мальчик и девочка. Все тоже странное сочетание простецких курносых носов с пухлыми, как у чернокожих арапов, губами, и окутывающее нескладные детские фигурки свечение, мерцающее в сгущающемся вокруг сером сумраке. Их головы прижимались виском к виску, и если бы не неподвижные, чеканно-невозмутимые лица, казалось бы, что детишки смотрят с любопытством.

- Жрите его! Жрите, навьи твари! – взвизгнул от колодца Бабайко – голос его доносился приглушенно, как через подушку.

Детишки медленно развернулись – как в танце, все также не отрывая друг от друга склоненных голов. Лавочник судорожно заперхла, точно пытаясь вырвать вдавленный в горло кляп. Детишки также медленно повернулись к Мите – от пристальных взглядов сквозь зашитые веки у него волосы на голове шевельнулись.

- Чужой… чужой-чужой-чужой… - прошелестели детские голоса. Губы детишек не двигались, но шепот сочился, точно дождевая взвесь пропитывая воздух. – Здесь-здесь-здесь…

- Что, стишки закончились? – Митя оскалился не хуже навов. – Почитали бы что-нибудь новенькое, господина Тютчева, к примеру: «До пят в крови мы бьемся с мертвецами, воскресшими для новых похорон». – и не дожидаясь ответа, ринулся на них. – И я вас похороню! Чтоб не смели тянуть свои плебейские ручонки к владениям моей Бабушки! – и с размаху всадил посеребренную булавку в лунное мерцание вокруг детских фигурок…

…И отлетел прочь, чуть не свалившись в открытый колодец. Уцепился за сруб, стремительно повернулся…

- Это наши владения! - отлетевшие друг от друга, словно подхваченные ветром листья, детишки стягивались обратно, как стягивается пружина. Висок снова прижался к виску. – Она не смеет сюда лезть. Тут все наше! Наши люди! Наша земля! Наше-наше-наше… Кто с нами не жил, кто нам не служил, тех закусаем-закусаем-закусаем!

Чудовищный визг располосовал воздух. Сквозь кровавую пелену в глазах Митя успел увидеть несущиеся на него прозрачные лица и отчаянно полоснул булавкой.

От звенящего вопля взрывалась голова. Бледные детские лица завертелись сплошной каруселью, и Митя сделал единственное, что оставалось – бросился вперед. Прыжок! Посеребренное лезвие чиркнуло поперек лица девочки… глубокая черная борозда развалила ее щеку надвое… и точно такая же рана мгновенно перепахала щеку мальчишке.

Они завизжали вместе, разом, в один голос, так что Митя схватился за голову, чувствуя, что кости черепа не выдержат этого вопля.

Тело убитого Бабайко сына содрогнулось… и начало медленно приподниматься, точно его тащила за шиворот невидимая рука. Покойник рывками, как марионетка, поднял руки, неловко ухватился за торчащий над ключицей нож… и выдернул его. Густая темная кровь потекла из раны медлительной струей… прямо в воздухе скручиваясь в тонкий темно-бордовый жгут – и этот жгут потянулся к парочке жутких детишек, точно к месту, где их головы соприкасались висками. Жгут запульсировал, гоня темную кровь, как шланг в автоматоне.

Раны на щеках детишек закрылись, как и не было, и тут же взвыл ветер. Завертелся в ограде, колотясь об стены как попавший в ловушку зверь, подхватил кости мертвяков и кинул их в Митю. Тот уклонился от летящей навстречу решетки ребер, увернулся от черепа… и получил по лицу толстой бедренной костью – острый обломок вспорол ему щеку. Сквозь вихрь донесся мстительный двухголосый хохот. Вынырнувший из вихря гибкий костяк оплел ноги, дернул… Митя плашмя рухнул наземь… и стал погружаться в утоптанную землю как в болото.