Бумажный тигр (II. - "Форма") (СИ) - Соловьев Константин Сергеевич - Страница 44

Несмотря на непривычные пропорции и строение, монструозные твари были изображены весьма естественно, точно художник зарисовывал их с натуры. Может, поэтому они не понравились Лэйду. В их облике, пожалуй, не угадывалось свойственной зубастым тварям кровожадности, напротив, они выглядели скорее по-человечески задумчивыми.

— Я назвал этот набросок «Бегемот и Левиафан», — Уилл, кажется, не был огорчен жесткой отповедью, лишь прикусил немного губу, — Согласен, вышло весьма безыскусно, но, мне кажется, я угадал верный путь. Если как следует развить, усилить, растушевать…

Лэйд вернул ему неприятно хрустнувший бумажный лист. И заметил, что машинально вытер руку о штанину, как будто пытался стереть что-то липкое, приставшее к пальцам. Нелепый жест, конечно, краски давно высохли.

— Мой китайский поставщик чая как-то рассказал мне забавную легенду об императоре и художнике. Легенда была цветистой и длинной, так что я окажу вам услугу, сократив ее втрое и передав лишь самую суть. Когда император спросил художника, что нарисовать проще всего, тот ответил — демона. Никто не знает, как выглядят демоны, даже те, кто уверен в их существовании, а значит, никто не сможет упрекнуть автора в том, что он исказил их черты или неверно обозначил пропорции. Но когда заинтересованный император спросил, что же тогда нарисовать тяжелее всего, художник тоже долго не думал. «Собаку» — кратко ответил он. И тоже был по-своему прав. Собак мы видим на каждом шагу, они часть привычного нам мира, следовательно, всякая ошибка в их изображении будет очевидна и хорошо заметна.

Уилл бережно скатал рисунок в трубку и, перевязав бечевкой, спрятал в сумку.

— Кажется, я понимаю, о чем вы, мистер Лайвстоун.

— Вы ведь ни черта не знаете о Нем, так ведь?

Он с удовольствием отметил, как дернулся подбородок Уилла. Как дергается у боксера от короткого мощного хука на короткой дистанции. Лэйд удовлетворенно кивнул — мысленно.

— Полагаю, у меня сложилось на счет этого некоторое впечатление, — пробормотал Уилл, — Но это не значит, что я в самом деле вижу его огромным змеем, это всего лишь образ, символ… В некотором роде визуальная метафора и…

— Что такое Левиафан?

Уилл замешкался. Не привык к вопросам в лоб. Что ж, это его ошибка. Следующие три раунда пройдут в другом темпе. Больше никакой разминки, никаких пристрелочных залпов. Сегодня он узнает, что такое огонь на поражение.

— Я в Новом Бангоре всего месяц, сэр. Но, мне кажется, даже если бы я весь месяц размышлял об этом, прерываясь лишь на еду и сон, и то едва бы смог сформулировать нечто путное.

Лэйд одобрительно кивнул, но лишь мысленно. У этого Уилла, чьей нянькой он сделался, может, и странные отношения с англиканской церковью, не говоря уже о прочих воззрениях, но, по крайней мере, он не страдает излишней самоуверенностью. Это хорошо. В Новом Бангоре это, пожалуй, даст ему небольшую фору. Как подсказывал его опыт, самоуверенные обычно погибают чаще.

Этот человек не должен погибнуть. По крайней мере, не на протяжении следующих двух дней. В девять часов вечера субботы он должен быть живым и здоровым, когда его нога ступит на палубу «Мемфиды». Что с ним будет потом — забота чья-угодно, но только не Лэйда Лайвстоуна. Интересно, к чему это полковник Уизерс упоминал макрель? Должно быть, какая-то хитрая метафора или намек — полковник не относится к тем людям, которые способны сказать что-то бессмысленное…

— А если бы пришлось сформулировать? — нарочито резко спросил он, — Что бы вы сказали?

Уилл хмыкнул. Но ответил почти сразу, должно быть, предполагал такой ход со стороны Лэйда и сам загодя подготовил слова.

— Исполинское существо библейской мощи. Гений пространства. Сила, заточенная не в материи, но в духе. Владетель вод и…

Лэйд страдальчески поморщился.

— Уму непостижимо, что в Лондоне до сих пор изъясняются столь витиеватым языком, — пробормотал он, — Должно быть, газеты правы, колониальные нравы в самом деле плохо развращают манеры и упрощают речь. Каждый раз, стоит вам заговорить, как мне уже мерещится, что с минуты на минуту сюда ворвется мисс Памела Эндрюс с вестью о трагической кончине своей благодетельницы[85].

— Простите?

— Я словно говорю со своим прадедушкой! Ладно, не обращайте внимания. Всем в Хукахука известно, что у меня скверный нрав. Значит, библейский зверь, а?

— Да, сэр. Древний зверь, созданный Господом в незапамятные времена, как живое напоминание человеку о том, что он, самозванно объявивший себя царем природы, всего лишь мошка в зенице Господней, мельчайшее средь прочих. Как говорится в главе сороковой Книги Иова — «Можешь ли ты удою вытащить Левиафана и веревкою схватить за язык его? Вденешь ли кольцо в ноздри его? Проколешь ли иглою челюсть его?». Левиафан, как и его сухопутный собрат, чудовищный Бегемот, есть символ того, что человек слаб и уязвим по своей природе, и обречен вечно таковым оставаться. При том ни гордыня, ни самоуверенность не могут послужить ему достаточной защитой от этих зверей.

Да, подумал Лэйд, что-то в этом есть. Только ни гордыня, ни самоуверенность тут не при чем. Просто в один момент, когда ты плывешь из точки А в точку Б, точно кораблик по Темзе из извечной арифметической задачки, среди волн открывается огромная пасть и, прежде чем ты понимаешь, что происходит, проглатывает тебя. Целиком, вместе с прошлым и будущим. Со всем твоим багажом, всем, что пылилось в трюме — надеждами, чаяниями, воспоминаниями, сомнениями, догадками, мыслями… И вот тебя нет, и жизни твоей тоже больше нет, а есть какая-то странная полужизнь, где ты и не ты вовсе, а владелец бакалейной лавки с именем, к которому сам никогда не привыкнешь, и привычками, которые до сих пор кажутся чужими. И все это потому, что Господу Богу просто нужен был символ того, что ты не всемогущ и не всеведущ…

— Кажется, вы выбрали не ту книгу, Уилл, — пробормотал он.

Лэйд не вкладывал в эти слова никакой интонации, но прозвучали они отчего-то не укоризненно, соответственно смыслу, а печально и задумчиво. Неудивительно, что Уилл непонимающе взглянул на него:

— Какую книгу, мистер Лайвстоун?

— Об этом мы, полагаю, еще успеем поговорить — в пути или позже. А теперь, если позволите, я возьму наконец кэб, иначе мы никогда не отшвартуемся от Хукахука!

В этот раз он взял обычный кэб, а не локомобиль — с утра в голове слегка дребезжало и перспектива давиться всю дорогу ядовитым угольным дымом не выглядела заманчивой. Кэбмэн, хоть и не состоял с ним в тайном сговоре, наилучшим образом справился со своей частью плана, а именно — получив два пенни задатка, пустил своего скакуна таким аллюром, что тот, без сомнения, стал бы фаворитом Мельбурнского кубка, если бы участвовал в забеге среди улиток. Сам же кэбмэн, как и полагается владельцу экипажа с почасовой оплатой, мгновенно задремал на козлах с вожжами в руках, чем вызвал немалое уважение Лэйда — он явно был профессионалом в своей сфере.

— Ну как, готовы пуститься в опасные странствия по землям Айронглоу? — с преувеличенным воодушевлением спросил он, — Познать жуткие таинства четвертого круга ада, в котором нашли приют самые отвратительные скупцы и самые безумные расточители?

Это воодушевление не нашло отклика у Уилла. Он без интереса провожал взглядом

неспешно текущие мимо них каменные громады Айронглоу, этакие бледно-розовые айсберги, испещренные, точно птичьим пометом, объявлениями и вывесками.

Айронглоу мог выглядеть неспешным и по-аристократически вальяжным, но просыпался он рано. В такт скрипу их кэба скрипели раздвигаемые жалюзи и шторы, трещали своими метлами дворники, напоминающие взъерошенных серых птиц, звонко переговаривались юные служанки и мальчишки-посыльные. Айронглоу готовился встретить новый день, торопливо натягивая на себя раззолоченную ливрею, протирая еще мутные после сна тысячи хрустальных глаз-витрин.