Бумажный тигр (II. - "Форма") (СИ) - Соловьев Константин Сергеевич - Страница 119

Вот и сейчас… Лэйд застонал, чувствуя, как вокруг него из жестких колючих волокон сплетается мир, мир жесткий и зловонный, состоящий из великого множества твердых углов, которыми он, этот непрошенный и недружелюбный мир, болезненно упирается в его, Лэйда, измочаленное тело.

Где это они гуляли вчера? Неужели вновь в «Глупой Утке»? Ох, когда в последний раз ему было так скверно? Надо кликнуть Дигги, пусть принесет сельтерской воды и рюмку хереса. Знаток человеческой души, мудрый мистер Хиггс, говорил, одна рюмка хорошего выдержанного хереса позволяет излечить любую хворь за исключением любви и налоговых выплат.

Нет, подумал Лэйд, с трудом вылавливая отдельные мысли из грязного бурлящего водоворота, похожего на сток из забитой грязной посудой раковины, это не любовь. По крайней мере, в моем возрасте стоит воздержаться от любви, после которой ноют на своих местах зубы и трещат ребра, она не доведет до добра…

— Дигги? — собственный язык показался ему вымазанной в дегте сухой тряпкой, которую вкрутили ему в глотку, точно фитиль, — Мисс Прайс?

Он лежал на чем-то жестком и твердом, судя по шероховатостям, которые ощущал щекой, на чем-то вроде обструганных досок. Неужели на полу? Вот уж точно славно погуляли… Еще более странным было то, что он по какой-то причине не мог подняться — напрягшиеся для усилия руки почему-то не изменили положения тела в пространстве.

В пространстве, которое все еще оставалось чертовски неуютным и совершенно незнакомым.

Лэйд мысленно заворчал. Если он в самом деле в лавке, надо добраться до кабинета, пока его, чего доброго, не увидели в подобном виде. Ох, до чего же раскалывается голова! Точно ее раздробили кузнечным молотом на черепки, а потом собрали воедино, небрежно смазав трещины старым садовым варом. Надо подняться, открыть глаза и…

Он не в лавке. Лэйд понял это мгновенно, безотчетно, сам не зная, как.

Запах. В его лавке никогда не пахло так скверно — застарелой кровью и химикалиями — запах даже не бойни, а выгребной ямы позади хирургического лазарета, куда после боя санитары в жестяных ведрах сбрасывают отсеченные куски плоти, которые уже не пригодятся своим хозяевам.

Лэйд вспомнил. И захрипел, пытаясь подняться. Перед глазами пестрела серая мошкара, сквозь которую он с трудом видел контуры окружающих его предметов, но смертельный ужас, изогнутым разбойничьим ножом полоснувший по животу, мгновенно разбудил дремавшие в избитом теле рефлексы, требовавшие немедленно вскочить.

Лэйд не смог даже пошевелиться, лишь сдавленно замычал. Он был распластан на спине с разведенными в стороны руками и ногами, беспомощный, как связанный для продажи бечевкой рождественский гусь. Кто-то водрузил его на жесткую деревянную кровать, крепко зафиксировав в лежачем положении и этот кто-то явно неплохо понимал в своем деле. По крайней мере Лэйду даже ценой сильнейшего напряжения рук не удалось отвоевать ни полу-дюйма слабины.

Пойман. Опутан. Беспомощен.

Зрение прояснилось, но от этого сделалось только хуже. Стена напротив его койки не была пуста, как ему сперва показалось. Он вновь увидел обезглавленные и выпотрошенные тела, висящие на ней с растянутыми лепестками кожными покровами и тщательно выскобленными утробами — нелепое подобие каморки кукольного театра, набитой старым, потерявшим товарный вид, реквизитом. Иссеченные животы, вскрытые грудные клетки, расслоенные органы со слюдяными отростками засохшей брызжейки, лопнувшие кости…

Возможно, некоторые из них когда-то лежали здесь, на этой же койке, вдруг понял он, растянутые ремнями. Пока не превратились в лохмотья из кожи, прибитые к стене. Лежали, ожидая своей участи, еще не догадываясь, что им суждено сделаться украшением этой страшной комнаты…

Алого чудовища не было в комнате, в этом он убедился сразу же, как только к нему вернулось зрение. Не было, будто никогда и не существовало. Растворилось, исчезло, растаяло как призрак с рассветом. Но Лэйд слишком отчетливо помнил едкий уксусный дух, распространявшийся из перекошенной, с расколотыми зубами, пасти. Такие призраки не исчезают бесследно. Только не такие…

Лэйд забился, точно муха в паутине, до боли напрягая онемевшие мышцы. Эта попытка была рождена не разумом, но паникой, стиснувшей вдруг тело в огромном кулаке, точно выловленную из пруда лягушку, выдавившей из него все мысли и чувства, кроме одного — оглушительно звенящего, хрипящего и рычащего желания жить. Так тигр, проткнутый множеством заточенных бамбуковых копий, остервенело бьется на дне ямы-ловушки — не потому, что силится спастись, а потому, что иначе не может, потому, что это в его природе — биться до смерти, даже когда это бессмысленно и бесполезно.

— Тише, мистер Лайвстоун. Сейчас… Сейчас… Я попытаюсь помочь.

Уилл был бледнее обычного, а может, ему так лишь показалось из-за скудного освещения. И лицо у него сделалось будто бы острее, запеклось вокруг покрасневших глаз.

Повозившись, Уилл вытащил из его рта кляп и Лэйд только тогда понял, что все это время был нем.

— Идиот! — выдохнул он, судорожно глотнув воздух, липкий и зловонный, как застоявшийся мясной бульон, — Освободите руки! Развяжите веревку!..

Уилл беспомощно развел руками.

— Уже пытался, мистер Лайвстоун. Очень крепко привязано.

— Так попытайтесь еще раз! — он с трудом сдержал рвущийся изнутри крик, — На что Господь Бог дал вам пальцы?

Уилл склонился над ним и принялся возиться с тугими веревочными петлями, стянувшими запястья Лэйда. Борьба была неравной, он сразу понял это. Слабые пальцы Уилла, которые, должно быть, ловко справлялись с кистью и пером, были бессильны противостоять сложному сплетению узлов. Да и веревка была что надо — хорошая, просмоленная, прочная, не какая-нибудь бечевка, которой перевязывают покупки.

— Не выходит, — Уилл стиснул зубы, пытаясь поддеть веревочные петли, но тщетно, — Очень хитрый узел, мистер Лайвстоун. Должно быть, морской, с секретом…

— Не морской, — Лэйд попытался переплавить душивший его страх в какую-то более спокойную и контролируемую энергию, — Этот узел называется «Бараний язык», им пастухи стреноживают чересчур беспокойный скот. Чем сильнее тянешь, тем глубже затягивается.

— Возможно, была бы у меня свайка[211] или…

— Возьмите нож, — приказал Лэйд, надеясь, что искусственное спокойствие его голоса благотворно подействует на Уилла, — Он внутри моей прогулочной трости. Поверните набалдашник на три четверти и вытащите. Лезвие длиной пять дюймов и острое как бритва, не оттяпайте себе ненароком пару пальцев.

Уилл опустил глаза.

— Боюсь, с этим будет непросто, мистер Лайвстоун. Оно… Он забрал вашу трость. И все прочие амулеты, если на то пошло.

— Он не мог забрать все, — возразил Лэйд, ощущая ползущий в подмышках липкий холодок, — У меня их было по меньшей мере две дюжины. В пиджаке, в потайных карманах, в подошве сапог, в…

Скосив взгляд, он обнаружил, что на нем больше нет ни пиджака, ни жилета, ни галстука, лишь расстегнутая на груди сорочка. Брюки оказались ловко разрезаны по шву, а сапоги исчезли вовсе.

Пора начать волноваться, Чабб. На твоем месте уже пора.

— Хитрое отродье… — пробормотал Лэйд, пытаясь сохранить спокойную холодную концентрацию, — Хитрое, живучее, дерзкое и… холера вас подери, где билет?

Сердце затрещало на своем месте, точно смятая салфетка, но почти тотчас разгладилось, когда Уилл продемонстрировал ему аккуратно сложенный листок, извлеченный из кармана.

— Выкинул его вместе с прочей мелочью из вашего портмоне. Видно, не посчитал ни важным, ни опасным. Я подобрал, вот он.

Не такое уж ты и хитрое чудовище, удовлетворенно подумал Лэйд, испытав мгновенное облегчение. Живучее — без сомнения, отчаянно дерзкое — быть может, но не хитрое… Не научилось понимать, до чего может быть важен и опасен листок бумаги. А значит, шанс еще есть, несмотря на то, что положение, конечно, скверное как никогда.